Людмила Уварова – От мира сего (страница 36)
— Значит, хочется домой, по дому тоска…
— Но все-таки какая черная неблагодарность, — Ася, всегда стоявшая за справедливость, прежде всего за справедливость, никак не могла успокоиться. — Мы и так, и сяк, и приласкали, и накормили, и вымыли, так нет, все одно — тянет на улицу, и ничего с этим не поделаешь!
— Не на улицу, а к себе домой, — поправляла мама, но Ася твердила свое:
— Это неблагодарность — и ничто другое!
С тех пор как Вершилов женился, собак у них в доме не стало. Лера не любила животных, и обе девочки были к собакам, к кошкам и вообще ко всякой живности решительно равнодушны.
Однажды Ася сказала ему в присутствии мамы:
— Я бы на твоем месте, прежде чем жениться, спросила бы Леру, любит ли она собак.
— Ну, а если сказала бы, что не любит, что бы ты сделала на моем месте? — спросил Вершилов.
— Не женилась бы, — коротко ответила Ася.
Мама укоризненно взглянула на Асю:
— Как тебе не совестно, что это такое, в самом деле?
Но Ася безошибочно чувствовала, мама думает точно так же, как и она, только не хочет огорчить сына.
Как-то Вершилов привел домой щенка, пристал к нему возле самой больницы, маленький, темно-бурый, походивший на медвежонка, две бусинки глаз умоляюще глядели снизу вверх. Вершилов не смог выдержать этот взгляд, схватил малыша, сунул его за пазуху, был холодный, осенний день, принес домой.
Что тут началось!
— Нет, нет и нет! — неумолимо сказала Лера. — Никогда и ни за что!
И Валя вторила матери:
— Только собаки нам не хватало — и так грязи предостаточно!
Но Тузик, младшая, неожиданно поддержала отца:
— А ты снимай сапоги, когда приходишь, вот и будет грязи поменьше!
Взяла щенка на руки, стала расхаживать с ним по комнате.
— Папа, а он прехорошенький!
— Немедленно спусти его вниз! — крикнула Лера. — Он тебя блохами наградит или еще какой-нибудь заразой.
— Я никакой заразы, тем более блох, не боюсь, — философски спокойно возразила Тузик. — А вообще собачка мне нравится, так и знайте!
Тузик была любимицей матери, мать ни в чем не могла отказать ей. Щенка назвали Кокой, Тузик сама вымыла его вечером, положила рядом с собой, утром вышла с ним погулять. А днем щенок напустил обильную лужу прямо на ковер, и Лера в ужасе подняла кверху руки:
— Смотрите, что он натворил!
— Ничего особенного, — сказал Вершилов, и Тузик сказала:
— Конечно, ничего особенного.
— Все щенки обычно до полугода льют лужицы дома, — добавил Вершилов, Лера только посмотрела на него, ничего не сказала, но что это был за взгляд!
Однако Вершилов был счастлив, что Тузик поддерживает его: стало быть, щенку ничего страшного не угрожает. Но прошла неделя, другая, и Тузику надоело выходить гулять с собачкой в любую погоду, надоело мыть ей лапки и кормить, и щенок, случалось, часов до пяти, пока Вершилов не возвращался с работы, сидел безвыходно дома, голодный, и пищал безостановочно. А Лера, страдальчески подняв брови, говорила, как бы не обращаясь ни к кому:
— Вот так и живем, ни днем ни ночью ни минуты покоя…
Вершилов пробовал было уговорить Тузика:
— Пойми, щенок уже полюбил тебя, привязался к тебе…
— Ну и что с того? — спрашивала Тузик и добавляла: — Да ну его в болото…
— Что за душевная глухота, — не выдержал Вершилов.
Тузик внимательно посмотрела на него своими светлыми, походившими на материнские глазами.
— Скажи это маме, папа, — сказала. — Ей это, надо думать, очень понравится.
Тузик тогда училась в восьмом классе и была, по общему мнению, острой на язык и необыкновенно колючей.
В конце концов Вершилов взмолился к Асе, Ася приехала, взяла щенка и потом, когда он пожил у нее и у мамы примерно с месяц, устроила его на дачу к очень, как она говорила, хорошим людям, собачникам по натуре и от рождения. Себе она не захотела оставить, потому что в ту пору как раз у них доживал свои дни старый-престарый кот Мурзик, не выносивший собак, и мама сказала, что не хочет отравлять ему последние дни.
— Да, если бы Лера и девочки любили собак…
Вершилов не заметил, что произнес эти слова вслух. Обернулся, поглядел по сторонам: никто не обратил на него и на его слова внимания. — Что было бы, если бы они любили собак? — спросил он себя и ответил себе: — Тогда я купил бы этот постер с собаками.
И тут же мысленно пристыдил себя. Как не совестно! Девочки дали ему длинный-предлинный список нужных для них вещей, каждая написала — и платья у частника, и джинсы, и кофты-марлевки, и туфли, и сапоги…
— Все, что вы здесь требуете, я не осилю, — предупредил он своих дочек в Москве. — Все не куплю, не ждите…
Валя надулась, а Тузик сказала непререкаемо:
— И все равно — стремиться должен.
— К чему стремиться? — спросил Вершилов.
— Купить все и даже больше, — ответила Тузик.
Вершилов вздохнул, однако решился и открыл дверь магазина.
Проходя минут через двадцать мимо кинотеатра, он остановился, глядя на рекламу: красавица блондинка держит револьвер в руке, в другой руке кинжал, обагренный в крови.
«Что-то страшное», — с удовольствием подумал Вершилов: он любил детективные фильмы, хотя не всегда и не всем признавался в этом.
С трудом подбирая венгерские слова, он спросил кассиршу, лирически грустившую за решетчатым окошком кассы, что за фильм: американский, английский, французский или венгерский.
— Английский, — ответила кассирша и добавила еще что-то, он не понял, но догадался: фильм не дублирован, с венгерскими титрами.
Это его устраивало, английский он знал довольно прилично, в крайнем случае поймет не все, но уж процентов на семьдесят — это наверняка.
В зале было немного народу, как и всегда днем в будапештских кинотеатрах.
Сперва была реклама: жизнерадостные мужчины и красавицы женщины, обольстительно улыбаясь, расхваливали кто что: стиральный порошок, джинсы, ковры, новое средство чистки мягкой мебели, детское питание, изделия народного промысла.
Вершилов смотрел на их оживленные лица, на ликующие улыбки и думал:
«А ведь это все артисты. Тоже, наверное, учились в театральных училищах или в киноинституте, мечтали об артистической карьере. И что же? Теперь они, безымянные, улыбаются с экрана, пропагандируя новый лосьон, стиральный порошок, непромокаемые трусики для малышей. Вот как иногда кончаются самые смелые мечты…»
Ему вспомнилась фраза, которую он прочитал недавно в одном английском романе. Фраза эта завершала роман, в общем-то довольно скучный, который он читал уже в течение чуть ли не полугода, скорее для того, чтобы не позабыть окончательно английский.
«Мы строим дворцы, а на поверку выходит, что строим хижины». Вот уж поистине — вернее верного. Должно быть, эти самые артисты тоже строили дворцы, то бишь воздушные свои замки, каждому представлялось, как он покоряет публику, как завораживает зрительный зал…
И еще вспомнилось: совсем недавно он с Тузиком, младшей своей, пошел в Дом актера. Тузик пристала: «Сведи меня в Дом актера, там в ресторане, говорят, здорово».
Как-то при ней Вершилов рассказал, что одна из санитарок хирургического отделения работает теперь буфетчицей в ресторане ВТО, однажды приходила навестить старых больничных друзей.
И вот эта самая Зина, еще недавно скромнейшая и тишайшая девочка, благоговейно глядевшая на всех врачей, снисходительно пригласила Вершилова:
— Приходите, дорогой, я вам организую такой обед или ужин — пальчики облизнете. У нас фирменные блюда на всю столицу славятся…
Если бы не Тузик, Вершилов ни за что не пошел бы туда, но Тузик пристала, никак от нее не отклеиться.
— Папа, ну что тебе стоит? Ну, пойдем, поглядим, попробуем ихних фирменных блюд…
Тузик любила хорошо и вкусно поесть. Сестра Вершилова Ася так и говорила о ней: