Людмила Уварова – От мира сего (страница 29)
— И тебе также, — ответила она.
Потом он протянул руку Сереже, две ладони с пальцами одинаковой формы, одна старая, другая молодая, гладкая, сошлись на миг в некрепком пожатии.
— Желаю тебе хорошо окончить школу…
— Спасибо, — сдержанно ответил Сережа.
Поезд помчался дальше. Зоя Ярославна глянула в окно, увидела: отец Сережи шагал по направлению к переходу, потом скрылся в толпе. Вот и все. Когда-то еще доведется им встретиться?..
Возле больничного подъезда Вершилова ожидала сестра Ася.
— Я на минутку, — сказала торопливо. — К тебе не дозвонишься, а мне нужно знать срочно: пойдешь в театр? У меня два билета. Если ты не пойдешь, может быть, Лера?
Это была немалая уступка. Вершилов знал, она не любит его жену и, само собой, не испытывает никакого желания идти вместе с нею в театр.
— Я пойду, — сказал он, желая на всякий случай оградить сестру и жену от нежелательного для обеих общения друг с другом. — Кстати, не спросил, в какой театр и на какой спектакль?
Театр был старинный, с интересной историей, справивший свое столетие. Недавно в нем появился новый режиссер, молодой, очень энергичный, обладавший неистощимой и бурной фантазией, поражавший всех своей энергией.
Театральная Москва уже говорила о его выдумках, которые он осуществлял в своих постановках, не всегда, к слову, удачных, но всегда заметных.
— Спектакль о любви, — сказала Ася. — Говорят, безумно интересно.
— Отлично, — сказал Вершилов. — Стало быть, без четверти семь, завтра, встретимся у входа.
— Без четверти семь, у входа, — повторила Ася веселым голосом.
«Даже не сумела скрыть своей радости оттого, что иду я, а не Лера», — подумал Вершилов.
Ася была младше его на четыре с половиной года. Когда-то, еще учась в институте, она вышла замуж за студента, с которым вместе училась, однако брак этот продолжался недолго, они разошлись, с той поры Ася осталась одна, жила с мамой вдвоем. Последние годы Ася преподавала сопромат в энергетическом институте.
К брату она была особенно привязана. Это был самый любимый человек в ее жизни. Может быть, потому у нее не сложились отношения с Лерой, что она считала, ее брату может подойти только самая лучшая, самая красивая, самая умная и добрая женщина на свете.
А Лера не была ни тем, ни другим, ни третьим.
— Ординарна в полном смысле слова, — утверждала Ася. — Самая что ни на есть рядовая особь во всех отношениях.
Она была пристрастна, особенно по отношению к тем, кого не любила.
— Ася у нас человек крайних симпатий и антипатий, — говорила мама. — У нее не бывает нюансов и оттенков, либо черный цвет, либо белый, либо она любит, либо ненавидит…
Такой Ася была в юности, такой осталась в последующие годы.
Сама о себе Ася говорила:
— Я никому не завидую, не скуплюсь, как на деньги, так и на чувства, не умею ревновать и не сержусь понапрасну. Это — мое кредо.
— Выходит, вы счастливы? — спрашивали ее, она отвечала серьезно:
— Конечно, счастлива, даже очень…
Вершилов немного опоздал и, уже приближаясь к подъезду театра, издали увидел крепкую, плечистую фигуру Аси.
Ася прохаживалась взад и вперед по тротуару, зеленое кримпленовое платье, темно-синий в малиновых розах с длинными кистями платок на плечах.
«Что за пестрота, — поморщился Вершилов. — Зеленое, красное, синее, ужас!»
У Аси не было никакого вкуса, но она всерьез считала, что вкус у нее безукоризненный, переубедить ее было невозможно.
Завидев Вершилова, Ася поспешила к нему:
— Скорее, уже был первый звонок.
— Успеем, — ответил Вершилов, — будут еще целых два звонка.
Места у них были отличные: пятый ряд партера, середина.
Ася внимательно оглядела Вершилова:
— Вроде плохо выглядишь. Устал?
— Есть немного.
Ася вздохнула:
— Не очень-то за тобой, видать, ухаживают.
Это был камешек в Лерин огород, но Вершилов не посчитал нужным подхватить его.
— Ничего подобного, не беспокойся, за мной превосходно смотрят…
Ася хотела было возразить, она была неуступчива, умела настоять на своем, но в этот самый момент свет в зале погас.
К удивлению зрителей, на просцениум вышел седоволосый, осанистый человек. Это был главный режиссер театра. Хорошо поставленным баритоном, четко произнося слова, он сказал:
— Попрошу минуту внимания. Прежде чем мы начнем спектакль, мы бы хотели, чтобы наши друзья зрители приняли участие в нашем празднике: сегодня мы отмечаем юбилей одного из старейших и лучших наших актеров, Владилена Владиславовича Самохвалова, будем же приветствовать его вместе, дружными усилиями…
В зале вспыхнули аплодисменты. Самохвалова хорошо знала театральная Москва, любовь к нему была давней и прочной.
Когда-то, задолго до Отечественной войны, он пришел в театр молодым выпускником ГИТИСа и почти сразу же завоевал признание, сыграв в спектакле «Дни Турбиных» роль Лариосика. О нем можно было с полным правом сказать: «Наутро он проснулся знаменитым».
В отличие от многих своих коллег, Самохвалов не любил никакого хвастовства; когда его спрашивали, как он отнесся к своему феноменальному успеху, он говорил обычно:
— Это все довольно банальный случай, ничто другое. Заболел главный исполнитель, а я, как нарочно, знал все назубок, и вот, получилось…
Может быть, он несколько щеголял своей скромностью, но как бы там ни было, манера его поведения невольно подкупала.
Творческая судьба его сложилась в общем-то счастливо, он играл во многих спектаклях, часто снимался в кинофильмах.
И вот теперь он решил публично обнародовать свой возраст, празднуя семидесятилетний юбилей со дня рождения.
Занавес медленно раздвинулся в стороны, открыв стол, за которым тесно уселись артисты театра, театральные и общественные деятели, пришедшие из других театров приветствовать старого своего товарища.
В середине за столом сидел сам юбиляр. Все еще красивый, немного, может быть, растолстевший с годами, однако не утративший былой легкой стати, он время от времени перебрасывался словами с сидевшими рядом, улыбался, часто встряхивал седеющими, уже слегка поредевшими волосами. По всему было видно, он неподдельно взволнован.
Главный режиссер поднял руку, прося внимания, в зале воцарилась тишина, погасли люстры, и только сцена была ярко освещена.
Главный режиссер произнес недлинную речь, говорил о юбиляре, о его великолепном таланте, о добром, хорошем сердце, отзывчивости и сердечном отношении ко всем своим собратьям по искусству.
Он был краснобай, это чувствовалось по всему: и по тому, как он строил свою речь, и по тому, как явно упивался звучанием своего голоса, и в самом деле красивого, бархатного, на редкость выразительного.
Впрочем, надо полагать, он говорил совершенно искренне, все знали: он и юбиляр — давние, проверенные временем друзья.
Вершилов и Ася сидели очень близко, потому и видели всех хорошо и слышали каждое слово.
«Ну и вития, ну и говорун, — подумал Вершилов, в то время как главный режиссер рассыпал изысканные, обдуманно взволнованные комплименты своему старинному другу. — До чего поет, собака, да как убедительно!»
Впрочем, будучи несколько ироничным по природе, Вершилов все-таки не мог не признать, что и его тронули слова главного режиссера, невольно задев некую, глубоко запрятанную струну в самых тайниках сердца.
Кончилась вступительная речь, в зале раздались аплодисменты. Потом аплодисменты стихли, на сцену высыпали дети.
Это были, как позднее выяснилось, ученики младших классов подшефной театру школы.
— Какая прелесть, — шепнула Ася Вершилову.
И в самом деле, зрелище было поистине праздничным: по одну сторону стали девочки в нарядных платьицах, у каждой на голове огромный бант, а то и два банта, по другую сторону мальчики, одетые одинаково, синие курточки, короткие штанишки; дети переждали, пока в зале стихнет шум, и по сигналу, данному, должно быть, из-за кулисы, самая маленькая девочка, с немыслимо огромным розовым бантом на белокурой кудрявой голове, начала пронзительно тонким, хорошо слышным повсюду голосом: