Людмила Уварова – Облачно, с прояснениями (страница 31)
Петька вынимает из кармана коробочку, ставит ее на стол.
— Вот, — говорит, — это сухой корм. А есть еще живой корм, только он продается на Птичьем рынке. Я тебе в следующий раз куплю…
— Купи, Петя, хорошо? — ласково просит Ляля, и Петька, расцветая от ее слов, высоко вскидывает голову.
По-моему, если бы не мы все, он бы сейчас с удовольствием показал Юре язык.
Я ухожу к себе, Ляля провожает меня до дверей.
— Завтра поеду на Птичий рынок, куплю живой корм…
— Петька же обещал купить…
— Да что вы, — возражает Ляля. — Ему геометрию учить надо, на днях контрольная в их классе, а не по рынкам мотаться.
— У тебя тоже времени не в избытке, — говорю я.
— Ничего, мне легче, чем ему, — отвечает Ляля и закрывает за мной дверь.
Помню, было ей в ту пору что-то лет десять, и я попросила ее сходить за хлебом.
Ляля, по своему обыкновению, быстро согласилась:
— Мне заодно надо в молочную, купить молока себе и Редьке.
Вернулась вскорости без хлеба и без молока. Прижимает к груди книжку в нарядной обложке. Говорит прочувствованно:
— Подумайте, тетя Ася, их у метро продавали. Там такая очередь…
— Кого продавали у метро?
— Не «кого», а «что». Вот эту книжку. Это сказки Андерсена. И мне досталась почти что последняя.
Я сказала меланхолично:
— Кто покупает сказки, а кто без хлеба сидит.
Ляля тут же спохватилась.
— Я сейчас, — сказала виновато, — одну минуточку! Вы не беспокойтесь, сейчас сбегаю и принесу хлеба.
И, уже стоя в дверях, спросила:
— А вы читали сказки Андерсена?
— Читала, конечно.
— А я нет, я только по радио слышала.
Снова тщательно оглядела книжку, сказала:
— Эту книжку дедушка печатал, он сам мне говорил.
Подумала еще немного, спросила:
— Как думаете, дедушка читал эти сказки?
— Думаю, читал.
— И я теперь целую неделю буду читать сказки!
У меня нет детей. Не удивительно, что я привязалась к Ляле и полюбила ее как родную. Потому, когда я думаю о ней (а думаю я о ней часто и подолгу), мне вспоминаются многие эпизоды, смешные, грустные, занимательные или обыкновенные, но все так или иначе связанные с нею.
Помню, как она тяжело болела стрептококковой ангиной. Лежала в постели, лицо в горячечном румянце, глаза блестят; ставлю ей градусник, шкала чуть ли не до тридцати девяти и семи… Она видит по моему лицу, что я встревожена, спрашивает тихо:
— Высокая?
— Довольно высокая, — отвечаю я.
И она шепчет, чтобы не услышал дед, который возится на кухне, греет ей молоко:
— А вы скажите ему, что почти нормальная.
Помню, как впервые после болезни она вышла на балкон, глянула вниз на улицу, воскликнула удивленно:
— Смотрите, уже зеленые листья на деревьях!
А дед сказал:
— Чему ж ты удивляешься? Всю зиму провалялась, а поднялась — на дворе уже весна.
Лицо ее у меня перед глазами: бледные, ни кровинки, щеки, удивленно расширенные глаза, полуоткрытые губы. Глядит на улицу сверху вниз, шепчет про себя:
— Зеленые листья… И солнышко светит… Вот чудо-то!
А дед подмигивает мне, кивая на Лялю, и оба мы думаем об одном и том же: должно быть, ей самой сейчас кажется, что она родилась во второй раз.
А вот январский, сверкающий стылым морозным блеском день.
За окном падал снег, тихо, как в стакане, неслышно и щедро, улица была вся в снегу, словно декорация: высокие сугробы по краям тротуара, снежные шапки на машинах, стоящих возле дома.
Утром ко мне позвонили в дверь. Я открыла, на пороге стоял губастый, светловолосый парень в меховой шапке пирожком, в недлинной стеганой куртке.
— Привет, — сказал парень. — Я Скуратов.
— Привет, — сказала я. — Ну и что с того, что вы Скуратов?
Он ухмыльнулся, открыв неровные зубы:
— А то, что я тот самый Скуратов, с которым у вас нора.
— Что? — переспросила я. — Какая нора?
— Как — какая? Обыкновенная. Знаете, как трудно получить нору?
— Не знаю, конечно. Знаю только, что мне лично нора не нужна.
— У вас есть собака? — спросил он.
— Нет, — сказала я. — У меня нет, а вот у соседей…
Я подошла к Лялиной двери, позвонила. В тот самый миг, когда Ляля открыла дверь, выбежала Редька.
Глаза Скуратова стали круглыми, словно пуговицы его куртки.
— Вот эта собака? — спросил он.
Все разъяснилось не сразу. Оказывается, Скуратов зашел не в тот подъезд; в следующем подъезде и в самом деле жил жесткошерстный фокстерьер по имени Антабус, очень злой и ершистый.
Мы все вдоволь посмеялись после. Одна Ляля не смеялась.
— Подумаешь, фокстерьеры ему нужны! А слона или тигра, случайно, не требуется?
— Пойми, — убеждал ее дед, — Редька — законченная дворняга, ей не нужны никакие норы и натаски, а жесткошерстный фокстерьер — это собаки-крысоловы, им требуются особые норы.
— Дедушка, — спросила Ляля, — почему ты всегда все знаешь?
Я полагала, что Алексей Кириллович засмеется, попробует отшутиться, но он неожиданно покраснел, как юноша, так, что, казалось, седые его волосы мгновенно стали розовыми.