Людмила Толмачева – Школа нашей любви (страница 4)
Через полчаса занятие закончилось. Пряча улыбку, Лида наблюдала, как дети бережно ставят на полки новые поделки, как, уходя, подолгу любуются ими, запечатлевая в памяти творения своих рук.
Еву и Полину она проводила серьезным задумчивым взглядом.
Оладьи все время подгорали, так как хозяйка, занятая далекими от стряпни мыслями, не спешила переворачивать их.
– Мам, у тебя дым коромыслом. Смотри, соседи пожарных вызовут, – заглядывая в кухню, проворчал долговязый юноша с модерновой стрижкой.
– Что соседи? – рассеянно переспросила Лида, но тут же спохватилась, начала спешно переворачивать оладьи.
– Ты хоть бы окно открыла.
– Петь, открой, пожалуйста, сам. Видишь, у меня горит.
– Да уж вижу. Хоть топор вешай.
Петя поставил створку окна на проветривание, сел за стол, взял из блюда пышный оладий, откусил сразу половину.
– Мм! Есть можно, – невнятно пробормотал он. – Я думал, хуже будет.
– Ты же сам просишь все поджаристое, – оправдывалась Лида, наливая в раскаленную сковороду новые порции теста.
– Ладно, – смилостивился сын. – Не парься. Все о, кей. А молоко есть?
– В холодильнике. Вылей в кастрюлю, согреть надо.
– Вот еще! Горячие оладьи и холодное молоко – это ж самый кайф. Контраст, понимаешь?
– А если ангину подхватишь?
– Не боись. Не подхвачу. Я теперь на балконе гантели тягаю. В одних трусах, заметь. А температура там чуть выше, чем на улице.
– Каждое утро?
– Ну, не каждое… Если опаздываю, как-то не до зарядки, сама понимаешь.
– Если нет системы, то и толк не велик.
– Ничо, будет толк. Я, пожалуй, еще в самбо запишусь.
– Самбо? А не поздно?
– В профессиональное – поздно. А я одну школку надыбал, в Сети, Реклама гласит: для всех желающих повысить самооценку и научиться элементарной самозащите.
– Реклама обнадеживает. А это не халтура?
– Не-е, я уже сгонял туда, посмотрел на занятия. Все по уму. Не фуфло какое-нить.
– Небось, дорого?
– Я уже с папиком перетер. Он профинансирует.
– Петь, ну когда ты из детства выйдешь? Папик… Это же несерьезно.
– А как мне его называть? Папа? Как-то язык не поворачивается. Батя? Тоже не очень. Димон зовет своего батей, так это нормально. Он у него офицер, клевый мужик, воевал…
– Разве обязательно нужно воевать, чтобы тебя уважал твой сын?
– Мам, а ты сама…
– Что «сама»?
– Ты уважаешь папика, ну, то есть отца?
Лида промолчала, не зная, что ответить, засуетилась со своими оладьями, скрывая замешательство.
– Мне кажется, что не очень, – ответил за нее Петя. – То ругаетесь, то молчите, будто в упор не видите друг друга. С вами сидеть в одной комнате – все равно что в трансформаторной будке жить.
– Значит, осуждаешь меня?
Лида выключила газ, повернулась к сыну. Юноша сосредоточенно жевал, запивая молоком, и старался не поднимать глаза. Лида словно впервые видела его острые скулы, мальчишески тонкую шею с родинкой возле уха, всю его длинную нескладную фигуру, согнутую над кухонным столом.
Как он вытянулся за этот год, как изменился! Но главные изменения произошли внутри. Он стал больше видеть и понимать, многое подвергать сомнению.
Лида села напротив сына, машинально потянулась к блюду с оладьями, взяла первый попавшийся, надкусила.
– Петь, я знаю, ты осуждаешь меня. Наверное, это естественно в твоем возрасте. Тебе хочется мира в семье. Чтобы я уважала твоего отца… Но уважение надо заслужить…
– Только без нравоучений! – воскликнул Петя и резко отставил стакан. – Терпеть не могу эту нудятину! Хватит с меня нашей классной, еще ты… Я без тебя знаю, кого и за что уважать!
– Ну и прекрасно, – как можно спокойнее произнесла Лида, хотя в душе у нее все перевернулось.
– Что прекрасно? – вновь взорвался юноша. – Что я не уважаю своих родителей? Что не могу позвать к себе друзей? Мне стыдно перед тем же Димоном… Да, стыдно, что мои родаки как волки смотрят друг на друга. А! Чего там базарить!
Он вскочил, ринулся к двери, но Лида успела схватить его руку и силой удержать возле себя.
– Постой. Послушай меня, – сдавленно попросила она. – Я не заметила, как ты вырос, как повзрослел. Ну, не всем родителям дается мудрость. Так бывает. Не суди строго.
Твой максимализм…
– Да при чем тут ваш идиотский максимализм? – с недетской горечью отмахнулся Петя. – Мама, ты же взрослый человек. И даже с высшим образованием. Неужели тебе надо разжевывать простые истины?
– К-какие и-истины? – впервые в своей жизни заикалась Лида, глядя снизу вверх, на ставшего еще выше сына.
– Простые, мама, – устало выдохнул он. – Не мир нужен нашей семье, и даже не пресловутое уважение, а любовь и тепло. Поняла? Душевное тепло!
Он выдернул свою руку и пошел в свою комнату.
Оглушенная, она тупо смотрела в перспективу коридора, где за поворотом давно исчезла фигура сына. Вдруг из Петиной комнаты зазвучала музыка. Будто магнитом тянула к себе незнакомая мелодия. Неосознанно пошла мать к сыновней комнате, на эти волнующие звуки. У закрытой двери она остановилась, и в этот миг музыка оборвалась. Раздался Петин голос, бодрый, невозмутимый, словно и не было тяжелого разговора с матерью:
– Алле, Димоха! Привет! Я чо звоню – задачи решил? Ну ты даешь! Ладно, завтра перепру. Слушай, что за туса завтра наклевывается? Да? По поводу? И чо? Идем? Ну. А то!
Петина речь состояла в основном из сленга и междометий. Лида, пожав плечами, направилась к креслу, чтобы немного отдохнуть у телевизора, но вдруг услышала совсем уж невероятное – Петя читал стихи. Застыв на месте, мать жадно вслушивалась в ломающийся голос сына:
После паузы – очевидно, Петя слушал своего друга – до Лидиного слуха донеслись смех и реплика, заставившая мать надолго задуматься:
– Кончай, Димоха. Какие наши годы. Через десять лет она состариться, вот тогда посмотрим, что важнее: фигура или интеллект. Про ее IQ знают все. Хорош, не буду. Но ты трезво посмотри: где ты и где она. Ты, Димон, к тридцатнику профессором станешь, а она в тираж выйдет, глянец-то сойдет… Лады… уже заткнулся. Ну, бывай.
Сквозь глухой обволакивающий гул торгового центра до нее не сразу дошел его голос. Сердце пропустило удар и учащенно забилось, когда она, оторвавшись от витрины с молочными продуктами, подняла голову и увидела Евгения.
– Женя? Привет! А я слышу – вроде кто-то зовет, но думаю – показалось.
– Здравствуй! Вот, решил наполнить холодильник. У меня там одна мышь, и та…
– Ой, не продолжай. Я их боюсь.
Они стояли друг против друга, разделенные длинной витриной, и молчали. В его взгляде читались ласка, вопрос и надежда, в ее – непокорность, быть может, готовая сдать позиции, и что-то еще, непонятное ему, но очень женственное и манящее.
– Лид, ты не уходи, я сейчас подойду, – попросил Евгений.
– Хорошо, – прозвучал ее снисходительный ответ.
Она сделала вид, что выбирает товар, пока он огибал эту проклятую шеренгу ларей, и лишь искоса взглянула на него, запыхавшегося от быстрой ходьбы и, должно быть, волнения.