Людмила Толмачева – Двое на фоне заката (страница 6)
– Иван Гаврилович, мне не дает покоя ваша реплика. Насчет моего легкомыслия в образе Ларисы, – насмелилась вдруг затронуть волновавший ее вопрос Тамара.
– Она очень чувственна, эта Лариса, – после небольшой паузы заговорил Мещерский. – За холодной, пустой красотой мужики увиваться не станут. Но она не вульгарная кокетка. Здесь необходим тонкий баланс между истинной страстностью и целомудрием. Так, чтобы, не впадая в альковную пошлость, показать всю глубину, всю силу ее переживаний. Понимаете? Нет, вы стараетесь, я вижу. Но пока не получается…
– Не хватает мастерства?
Мещерский посмотрел на молодую актрису пристальным, изучающим взглядом, улыбнулся уголками губ, неожиданно спросил:
– А вы сами испытали в жизни что-нибудь подобное? Если вопрос кажется бестактным, можете не отвечать.
– Я отвечу, – просто сказала Тамара и лукаво улыбнулась: – Под вашим проницательным взглядом невозможно солгать, поэтому я как на духу. Но прежде хотелось бы уточнить – вы меня о безответной любви спрашиваете или вообще о любви?
– В том, что вы любили, я не сомневаюсь, – серьезно и слегка задумчиво ответил Мещерский. – Меня интересует: обманывали ли вас столь жестоко, как Ларису?
– Странно… Вы вновь уверяете меня, что Лариса – жертва. А я в это не верю.
– Почему?
– Если она поехала с любимым, выбрала его, а не Карандышева и была по-настоящему счастлива, то в чем же ее жертва?
– Но это счастье быстро закончилось…
– А оно, мне кажется, не бывает продолжительным, тем более на всю жизнь.
– Что-то вы загрустили, – улыбнулся Мещерский. – А что если нам зайти во-о-н в то заведение, поужинать? Как вы на это смотрите?
Тамара посмотрела на двухэтажное здание с вывеской «Ресторан», на которое указал Мещерский, потом в его серые глаза и, словно решившись на серьезный шаг, задорно, с вызовом спросила:
– А вы не боитесь слухов, которые могут пойти после этого?
– Если всего бояться, то не стоит жить.
– Мы с вами одной крови, Иван Гаврилович, – рассмеялась Тамара. – Живем по принципу «Умирать, так с музыкой!»
– Живем однова, Тамара Николаевна, всякий раз заново, – подхватил шутку режиссер.
* * *
В этот ранний час народу в ресторане было немного. Они расположились за столиком возле окна. Вертлявый официант с напомаженными бриллиантином волосами подскочил к ним с карточкой меню. Мещерский сделал заказ и попросил у Тамары разрешения закурить.
– Конечно, курите. Ведь на то и ресторан.
– А вы завсегдатай? – лукаво поинтересовался Мещерский.
– Что вы! – смутилась Тамара. – Раза четыре была за всю жизнь. Из них трижды с коллективом, после премьеры.
– А четвертый раз – с другом? – выпуская струю папиросного дыма, допытывался он.
– А что? Это исключено? – кокетничала Тамара.
– Напротив. Закономерно. В вашем возрасте и с такой внешностью сам бог велел…
Официант поставил закуски и разлил по бокалам вино.
– Итак, за что первый тост? – поднял рюмку Мещерский.
– За «Бесприданницу»?
– Ну что вы! Я суеверен. Нет, за нее выпьем после премьеры. Предлагаю – за вас. Да-да, за вас, за ваше здоровье и процветание.
– Спасибо, – опять смутилась Тамара.
– Да за что? – рассмеялся Мещерский. – Ведь это первое, что приходит в голову любому, кто поднимает бокал. Впрочем, вру. Мне действительно приятно выпить за ваше здоровье. Ну, за вас?
Они выпили. Тамара слегка сморщилась и схватила вилку, чтобы побыстрее заесть терпкое вино, а Мещерский лишь затянулся папиросой.
– Знаете, что меня интригует в вас? Это неповторимое чередование сильного смущения с вызывающим кокетством.
– Неужели я кокетничаю, да еще вызывающе? – осмелела Тамара, очевидно, от выпитого вина.
– Вам это идет, не переживайте. Да и легкое опьянение тоже к лицу. Этакая чертовщинка в глазах. И улыбка… – он прищелкнул пальцами, подбирая слово.
– Должно быть, как у Джоконды, загадочная и неуловимая? – съехидничала она.
– Вы ненавидите пошлость, – улыбнулся он.
– Особенно из уст мужчин.
– С вами не расслабишься. Хотел отдохнуть после репетиции, а тут опять думай над каждой фразой.
– Иван Гаврилович! И все-таки… Я не совсем понимаю, в каком ключе играть Ларису. И вообще, мне не ясна ваша концепция этой постановки.
– И это после четырех часов моих разглагольствований на репетиции, – с иронией заметил Мещерский.
– Нет, конечно же, я не совсем дура, я понимаю ваши идеи, но…
– Не прониклись? Не почувствовали?
– Наверное…
– Это все из-за вашего вольнодумства, Тамара Николаевна. Вбили себе в голову, что Лариса получила свою толику счастья, и довольно с нее. Мол, не все коту масленица.
– Вот именно! Ей бы в холодный барак да в телогрейку вместо бархатной шубки, думаю, попроще бы стала в своих требованиях.
– Надеюсь, ваши жилищные условия не так суровы?
– По счастью, я живу в родительской квартире.
– Итак, по-вашему, Лариса никакая не жертва буржуазного общества, а его полноправный член, так сказать, продукт буржуазных отношений. Каждому свое: Паратову – паратово, Кнурову – кнурово, а бесприданнице Ларисе – бегом замуж и нечего ерепениться, лишь бы муж со средствами был. Или, на худой конец, богатое содержание, что тоже неплохо в ее положении. Так?
– А по-вашему, усыпать землю трупами соблазненных и покинутых?
– Но, может быть, поменьше соблазнять и обманывать?
– Это уже вопрос нравственности, а не буржуазной морали…
– И следовательно, был, есть и будет во все времена?
– Ага, – она легкомысленно надкусила яблоко. – И даже при социализме.
– Вы с ума сошли, Тамара! – простонал Мещерский, озираясь вокруг себя.
– Имеющий уши да услышит? – расхохоталась Важенина. – А вы испугались. Куда же девался ваш принцип… этот… как его? Живем однова? Или еще так: волков бояться – грибов не видать?
– Это что-то новенькое, про грибы, – он быстро достал из бумажника деньги и подозвал официанта.
В зале уже было много посетителей. Стало шумно от голосов, звона посуда. Заиграл оркестр.
Мещерский помог подняться заметно опьяневшей Важениной и, крепко прижав ее руку к себе, повел к выходу.
– Глупая, – шептал он, открывая входную дверь, – с волками и в самом деле шутки плохи. Видно, непуганая еще…
– Куда вы меня тащите? – возмутилась Тамара. – Я хочу танцевать! Вы любите танго?
– Еще как! Но это в следующий раз. А сейчас домой, баиньки.
* * *
Влажный утренний воздух с ароматом распускающихся лип и тополей, ворвался в открытое окно. Мещерский оглянулся на спящую Тамару, осторожно опустил приподнятый тюль и тихонько, на цыпочках вышел из спальни.