Людмила Татьяничева – Живая мозаика (страница 21)
— Возмутитель спокойствия, — добродушно называли Грязнова у нас в редакции.
Алексея Николаевича мне доводилось видеть всяким — веселым и озабоченным, одухотворенным и негодующим. Вот только равнодушным я не видела его ни разу! У Грязнова на все была своя точка зрения, своя позиция, которую он готов был отстаивать при любых обстоятельствах. Он не боялся портить отношения с теми, кто мешал рождению и утверждению нового. Недоброжелатели у него были. Но зато редко у кого было столько настоящих товарищей!
Люди, для которых личное благополучие превыше всего, Алексея Грязнова считали чудаком. Его поступки их раздражали, так как они не укладывались в тесные рамки обывательского «здравого смысла».
Им трудно было понять, чего это ради человек, работавший секретарем парткома Белорецкого завода, настойчиво добивался, чтобы его отпустили в Магнитку? Не удержали ни уговоры товарищей, ни почет, ни хорошая зарплата, ни отличная квартира…
С кривой ухмылкой спрашивали:
— Не иначе погнался за карьерой чернорабочего.
Грязнов отшучивался, а больше — отмалчивался: разве такие поверили бы, что привела его в Магнитогорск высокая мечта — варить сталь в могучих печах!
Пригласили однажды в окружном партии. Предложили работу инструктора. Не стал раздумывать, отказался сразу:
— Магнитка — передний край советской индустрии. Хочу быть на переднем крае!
На первых порах, когда работал заправщиком, приходилось туго: уставал так, что еле добирался до своего продутого всеми ветрами барака. Там его с нетерпением ждали жена и маленькая дочка Галочка. Алексей Николаевич находил в себе силы ободрить и развеселить их.
— Потерпите немного, мои хорошие, город наш растет, как в сказке, не по дням, а по часам. Будет и у нас доброе жилье. Скоро будет!
…Алексей Грязнов был словно специально создан для огневой работы металлурга. Как магнит притягивает лишь металл, так и мартеновская печь удерживает возле себя лишь тех, кто ей под стать: сильных духом, мужественных, горячих…
Из подручных Алексей Николаевич быстро шагнул в сталевары, успешно пройдя все ступени, ведущие к этой высоте.
Как он радовался, как ликовал, когда узнал, что ему доверена печь! Мы, редакционные работники, поздравляли его, а Грязнов, белозубо улыбаясь, делился планами:
— Стране сейчас нужны горы металла… Скоростные плавки — вот чего должен добиваться каждый сталевар!
Алексей Грязнов стал мастером скоростного сталеварения, правофланговым, на которого держали равнение остальные. Он — один из зачинателей соревнования ударников труда, инициатор совмещения профессий сталевара и мастера.
За каждой из этих привычных фраз — горячая, напряженная борьба с победами и поражениями, удачами и промахами…
Грязнов умел искренне радоваться успехам товарищей. Придет в редакцию сияющий:
— Шалыгин установил рекорд: за шесть часов сорок пять минут сварил скоростную плавку.
Об успехах самого Грязнова редакция узнавала от других…
А вот промахов своих не таил, не прятался за чужую спину.
…Пришел однажды в редакцию туча тучей. Широкие плечи опустились, будто легла на них непомерная тяжесть.
— Свод на печи поджег. Вот ведь беда какая! И главное, что обидно, — сам во всем виноват! Теперь все, кто любит жить по принципу «тише едешь — дальше будешь», начнут в меня пальцами тыкать: вот, полюбуйтесь, какие они — инициаторы-новаторы! Но забота не о них: главное, чтобы товарищи голов не вешали!
Бывший моряк-краснофлотец, он терпеть не мог «штиля». В любом деле любил крутую волну, упругость движения.
Самой высокой из его воли была борьба за выношенный и выстраданный им такой стиль работы на печи, когда сталевар и мастер — одно лицо.
На личном примере Алексей Николаевич доказал, что это вполне осуществимо.
Почин Грязнова одобрил директор комбината Г. И. Носов, поддержал Челябинский обком партии. А затем состоялось решение Наркомата черной металлургии СССР, где было сказано: «Поддержать инициативу сталевара Магнитогорского комбината товарища Грязнова о совмещении профессий сталевара и мастера и о переходе на новую систему работы «сталевар-мастер».
Датировано это решение апрелем 1940 года…
…Когда грянула Великая Отечественная война, передний край Алексея Грязнова переместился на боевую линию огня…
— Мое место там. — Его светлые глаза смотрели задумчиво и строго. — Сталь варить я еще успею. Война — это временно. А труд вечен…
Среди наших семейных реликвий бережно хранится пожелтевшая телеграмма двадцатишестилетней давности:
«Поздравляю магнитогорцев праздником двадцать четвертой годовщины Октябрьской революции желаю больших успехов выплавке чугуна стали боевой вам привет Алексей Грязнов».
Он погиб, защищая Родину.
Прошедшим летом мне снова довелось свидеться с Алексеем Грязновым. Точнее — с улицей его имени.
Как все улицы правобережного Магнитогорска, она стройна и просторна.
Узорные тени листвы лежат на асфальтовых дорожках.
Я шла, размышляя: каким бы он был сейчас, Алексей Николаевич Грязнов? Кем бы он был: мастером, начальником цеха, партийным работником? Или, верный своему призванию, варил бы скоростные плавки на новых огромных печах, выдающих не потоки, а реки металла? Не знаю… Но в одном уверена твердо: он был бы там, где нужнее. На переднем крае своей судьбы! И как в далекие свои молодые годы, жил бы горячо, неуспокоенно, крылато. Не просто жил, а боролся. Во имя настоящего. Во имя будущего.
Об Алексее Грязнове нельзя думать как об ушедшем навсегда. Течет, бурлит молодая улица. Это продолжается его жизнь. Это — он. Плавится в мартеновской печи очередная скоростная плавка — это тоже он. Развеваются, пламенеют на широком ветру октябрьские победные знамена — он искра их высокого пламени. Жаркая, негасимая!
II
СТРОГОСТЬ И СЕРДЕЧНОСТЬ
Мы были в гостях у главного сталеплавильщика Магнитогорского комбината Алексея Григорьевича Трифонова.
Хозяйка дома, приветливая Лидия Федоровна, угощала «фирменным» блюдом — заливным из окуня. Не покупного, а добытого стараниями заядлого рыболова Алексея Григорьевича. Свежая рыба в этом гостеприимном доме — круглый год.
Не виделись мы давно, поэтому разговор получился пестрый, о многом хотелось расспросить и узнать.
Алексей Григорьевич был «в ударе». Острый на слово и обладающий чувством юмора, он живо и колоритно рассказывал о наших общих знакомых, о событиях заводской жизни.
В дверь постучали. Вошла высокая девушка с четко прорисованными чертами смуглого лица.
Хозяева приветливо заулыбались, пригласили к столу.
Но девушка сказала, что очень спешит и зашла только позвонить, если, конечно, не помешает…
Она прошла в соседнюю комнату к телефону.
— Это наша соседка, — пояснила Лидия Федоровна.
— Не соседка, а дочь нашего друга Павла Ивановича Батиева. Недавно институт окончила. Инженер-металлург. Вот отец порадовался бы…
Только что улыбавшиеся глаза Трифонова наполнились грустью. Наступило молчание. Та самая минута тишины, когда необходимо, чтобы картины прошлого ожили в душе, став явью.
Павел Иванович Батиев многие годы был бессменным секретарем партийной организации второго мартеновского цеха.
Моя первая встреча с ним произошла вот при каких обстоятельствах.
Мне нужно было собрать материал для очерка о сталеварах — мастерах скоростных плавок. О Батиеве слышала много хорошего, поэтому в первую очередь решила обратиться к нему.
Огромного роста, худощавый, но очень широкий в кости, с доброй смешинкой в темных внимательных глазах, он озадачил меня вопросом:
— У вас, поди уж, и план будущего очерка готов. Надо только факты подобрать для иллюстрации?
Я обиделась.
Павел Иванович заулыбался:
— Что обиделись — это хорошо. Значит, хотите поглубже заглянуть в нашу жизнь. А то ведь всякое бывает. Умудрился же один автор поместить сталевара в доменный цех. Запомнилась мне эта строчка: «Стоит у домны сталевар». А на меня не сердитесь, ладно?
И сказал он эти слова так мягко и сердечно, что все колючки, которые я приготовила для самообороны, исчезли сами собой.
Потом-то я узнала, что так бывало не только со мной: на Батиева редко кто обижался, хотя он был строг и никому не давал поблажек. Особенно самому себе.
Дело заключалось, очевидно, в том, что высокая требовательность и принципиальность сочетались в нем о удивительной простотой и человечностью.
Это от него услышала я однажды поразившую меня фразу:
— Непримиримость требует сердечности.
Мне тогда казалось, что понятия эти полярны.
Батиев был отличным педагогом, сам не подозревая этого. Пройдя большую трудную школу жизни, он обладал счастливым умением «скачивать шлак» из человеческих характеров и взаимоотношений. Причем делал это тактично, щадя самолюбие человека, не ущемляя чувства личного достоинства.