Людмила Шторк-Шива – Любовь и железный занавес (страница 3)

Глава 3

За год с небольшим до того, как семья Бергер приняла решение помогать с печатью Библий, в конце шестидесятых, в СССР жила семья Званских. Василий, получил срок пять лет за проповедь Евангелия. Позже ему дважды увеличивали наказание. В общей сложности он отсидел десять лет, и теперь ехал домой, волнуясь о том, узнает ли его сын после стольких лет разлуки? Когда Василия арестовали, Олежке было всего четыре года. За время заключения отца, сын вырос и превратился в подростка.

Письма Василию разрешали не часто. Он не раз сидел в одиночке за то, что беседовал с сокамерниками, говоря им о Боге. Он не мог не говорить, хотя не раз старался молчать.

Василий не был врагом себе и давно не пытался геройствовать. Ведь «рваться в бой» можно лишь сидя на диване, в уютной комнате своего дома. Но когда ты находишься в лагере для заключённых, в Сибири, работаешь на лесоповале, среди настоящих, закоренелых преступников, и понимаешь, что твоя жизнь не стоит и гроша – все мысли о героизме как-то испаряются, если человек психически здоров и не стремится к самоуничтожению.

Василий был нормальным, здоровым мужчиной и очень хотел жить, мечтал увидеть любимую жену, которую оставил совсем молодой, мечтал взять на руки сынишку. В первый раз его бросили в одиночку за то, что он отвечал на вопросы сокамерников.

– Ты за что попал? – услышал он обычный вопрос.

– За то, что верю в Бога, – ответил он.

– Не ври. У нас в стране нет такой статьи, – «пахан» сердито сдвинул брови.

– А в нашей стране часто власти говорят правду? – вопросом на вопрос ответил Василий.

– А, так тебя «упекли» за антисоветскую пропаганду? – усмешка появилась на лице старшего в камере.

– Нет, я не рассказывал им о том, что думаю, – не остался в долгу новичок.

– Слушай, а ты не глуп. Интересно с тобой поговорить, – «пахан» взмахнул рукой, и один из его «шестёрок» вскочил с нар, освобождая место для Василия.

С этого времени старший по камере задавал много вопросов, на которые Василий отвечал. Сокамерники жадно слушали, тоже задавали вопросы. Через месяц дежурный охранник случайно застал всех в камере за общей молитвой. После чего Василия бросили в «одиночку».

Это была маленькая комната, где вместо потолка была крепкая решетка. Сидеть можно было только на полу. Воду давали два раза в день, еды не было. На ночь, если заключённый вёл себя хорошо, могли открепить от стены деревянный щит, на котором можно было лечь. Если охрана мстила за что-то, спать можно было тоже только на бетонном полу. А это означало, что заснуть можно было лишь на несколько минут. Ведь очень скоро заключённого начинало трясти от холода и он вынужден был ходить вдоль стен, чтобы немного согреться.

После «показательных суток», его вызвали к начальнику зоны и сказали:

– Если не прекратишь свою агитацию, в следующий раз будет больше. Тебе понятно?

Василий лишь молча кивнул. Его всё ещё продолжало трясти от холода. После одиночки его перевели в другую камеру. Начальник зоны постарался убедить новых сокамерников, что Василий – самый ужасный и низкий человек. Поэтому его встретили озлобленно. И всё же, заключённые предпочитали информацию из своих источников и поэтому довольно скоро новые «соседи» узнали правду и стали задавать вопросы о Боге и о вере.

– Простите, я не могу, – буквально взмолился Василий. – Я в одиночку больше не хочу.

– Так значит твои сокамерники там, – он гневно кивнул в сторону прежней камеры новичка, – были достойны того, чтобы рискнуть ради них. А мы, значит, недостойны?!

Все «шестёрки» местного «пахана» закивали.

– Значит, нам не нужно знать про Того, Который помогает, и мы не должны уметь молиться.

– Я молился там, – Василий кивнул в сторону одиночки и тихо спросил. – И что, мне это помогло?

– Это ты должен нам сказать, – сообразил старший.

Василий грустно вздохнул и утвердительно кивнул.

– Я тоже думаю, что помогло, – подтвердил другой заключенный. – Таких спокойных после одиночки у нас еще не было.

– Но, ведь они всё равно узнают, – Вася испуганно взглянул на дверь.

– Ты же знаешь, что у нас делают с крысами и сексотами? – уточнил «пахан» и внимательно посмотрел в глаза каждому из сокамерников. Те моментально съежились под его холодным взглядом.

Василий рискнул снова отвечать на вопросы людей о Боге и вере. Некоторое время всё оставалось в тайне. Но в один из дней начальнику всё же донесли. К этому времени все сокамерники молились и приняли решение служить Богу. Всех, с кем он был в камере, расформировали. Начальник тюрьмы не представлял, что делает серьёзную ошибку, потому что все расформированные имели с собой тексты из Библии, которые Василий писал им по памяти, и все они стали проповедовать в тех камерах, где оказались.

– Эта вера – настоящая инфекция!! – кричал руководитель зоны. – Я даже не предполагал, что она разносится как чума!

В тот раз Василий провёл в карцере трое суток. Но теперь была весна, и в помещении было теплее. После наказания, начальник перевёл Василия в другую тюрьму, найдя причину для перевода, но не сообщая истинную. На самом деле он понял, что Василий всё равно будет проповедовать и заключённые всё также будут обращаться к Богу и молиться. И он не хотел себе неприятностей. Ведь если старшие по званию узнают о новом проповеднике среди заключённых у него могли быть неприятности. И он решил избавиться от проблемы. В отместку он всё же дал самую ужасную характеристику, чтобы отравить заключённому жизнь на новом месте. И конвоиры не стеснялись в различных способах издевательств.

Теперь Василий знал, что вряд ли получится отсидеть свой срок, и не говорить людям о Боге, хотя он старался избегать этих разговоров и ничего не говорил, пока у него не спрашивали. И вот теперь он возвращался домой через десять лет после того, как покинул родной дом. За это время ему так и не дали свидание с семьёй, хотя постоянно обещали. Но всякий раз, когда подходило время, Василию лишь сообщали, что за нарушение запрета о молчании на духовные темы, свидание или очередная посылка отменяется.

И вот теперь, ранней весной, когда на Севере, где он отбывал последние годы, еще прочно лежал снег, Василий ехал домой. Его семья жила недалеко от финского залива, на берегу реки Нарва. Это не были южные широты, и зимой бывали морозы, но все же невозможно было сравнить их с северными вьюгами, трескучими морозами и полярной ночью. Теперь, в марте, в родных краях снег уже растаял, а на полях пробивалась первая травка.

Василий не смог дать телеграмму о точном времени приезда. Семья знала, что он освободился, но на вокзале его никто не встречал. Да он и не хотел бы увидеть свою семью в толпе чужих людей, показывать незнакомцам свои чувства. Он давно привык все прятать в глубине «за семью замками».

Выйдя из вагона в городе Нарва, он сел на маленький пригородный автобус, чтобы добраться домой. Автобус был последним, и мечта освобождённого узника исполнилась – он не встретил никого из знакомых по дороге.

Немногие пассажиры, едущие в посёлок, были незнакомы. Незадолго перед освобождением, Василию разрешили посылку, и жена выслала ему «вольную» одежду и пальто, чтобы сменить серый бушлат зэка. И теперь он почти ничем не отличался от других пассажиров.

Автобус остановился у окраины посёлка, скрипнув тормозами на разбитой дороге, где лужи от недавнего дождя отражали серое мартовское небо. Василий вышел последним, с небольшой сумкой в руках – всё его имущество после десяти лет. Воздух был свежим, с привкусом реки и мокрой земли, и это было так не похоже на сибирский мороз, что он на миг замер, вдыхая свободу. Посёлок тянулся вдоль берега, с низкими деревянными домами, крытыми шифером или старой черепицей, – простыми, как и вся жизнь здесь, недалеко от финского залива. Он пошёл пешком по узкой тропинке, мимо огородов, где только пробивалась трава, и редких заборов из потемневшего дерева. Никто не окликнул его – годы изменили всех, и его самого тоже.

Дом стоял на отшибе, ближе к реке: небольшой, одноэтажный, с чуть покосившимся крыльцом и окнами, завешенными ситцевыми занавесками.

«Нужно будет поправить крыльцо, – пришла деловитая мысль при виде расшатанных досок. – Дом давно просит ремонта».

Василий вспомнил, как они с женой въезжали в этот домик, как он понемногу достраивал то, что просила жена. Теперь всё было знакомым до боли, и незнакомым одновременно. Стены обшиты досками, местами потрескавшимися от времени и сырости, а крыша – с заплатами из тонких листов железа. Нужда здесь была частой гостьей: без мужских рук Елена и Олег выживали как могли.

Она работала в городе на фабрике, шьющей одежду для армии, – вставала до рассвета, чтобы успеть на автобус, а вечерами садилась за швейную машинку дома, подрабатывая тем, что шила или чинила одежду соседей. Богатых в этом посёлке не было. Поэтому и заказы всегда были скромными.

Олег, рос с четырёх лет без отца, рано научился помогать: рубил дрова, копал огород, ловил рыбу в реке летом, чтобы сэкономить на еде. Зимой они топили печь торфом и сушёными корягами, собранными у берега, – угля не всегда хватало. Обеды были простыми: картошка с капустой, иногда хлеб с солёной рыбой, если повезёт. Лена отказывала себе во всём, чтобы сын не голодал и мог учиться в школе. Она покупала ему тетради, школьную форму, сама латала сыну одежду и ботинки. Но дом они держали в чистоте, а на полках в сенях стояли остатки банок с соленьями, заготовленными летом. Елена была рада, что заготовок хватило до весны и скоро можно будет собирать первую зелень на огороде.