Людмила Шелгунова – Звездочка (страница 17)
Мачеха ее, получив за первый месяц деньги, явилась к Павлову и заявила, что возьмет девочку, если он не даст ей пятнадцати рублей в месяц.
Маня побледнела, как мертвец, представив себе, что, отданная мачехе, она принуждена будет вести свою прежнюю ужасную жизнь.
Павлов согласился дать двенадцать рублей, но с тем, чтобы сделать формальное условие у нотариуса на год.
Счастлива наша Маня, живет себе припеваючи и только с ужасом, как о страшном сне, вспоминает она иногда о своей жизни у мачехи. Наступил великий пост; представления прекратились, но Маня без работы не сидела: она помогала шить новые костюмы и два раза в неделю ходила в больницу к отцу. Отец лежал в чахоточном отделении и говорил уже сиплым голосом.
На Святой начались представления и Маня, значительно поправившись, с удовольствием поднималась в облака. В пятницу, часа в три, когда балаган был битком набит зрителями, девочка, улыбаясь, стала подниматься в виде летящего ангела, когда вдруг неподалеку услыхала голос мачехи и своего хозяина Павлова. Мачеха грубым голосом требовала деньги вперед.
— За этот месяц у вас все за нее забрано, — отвечал Павлов, — вы бы лучше меньше пили.
— Вам нечего мне указывать! — уже почти во все горло кричала мачеха. — Не на свои же деньги я буду хоронить ее отца!
— Так умер… — спросил Павлов и в ту же минуту услыхал отчаянный крик: «Папа! Папа!» и затем что-то с страшною силою шлепнулось об пол.
— Занавес! — тотчас крикнул режиссер.
Занавес опустили. Посреди сцены на подмостках лежал бледный, разбитый ангел. Все присутствующие в тот же миг умолкли. Павлов сам поднял девочку и отнес в уборную.
Явилась полиция, составили протокол. Оказалось, что подъемная машина не сломалась, а оборвались две проволоки, державшие тело девочки, потому что она перестала держаться руками за главную опору.
Маня очнулась и только произнесла:
— Папа умер… Не отдавайте меня… маме.
Она закрыла глаза и скончалась.
— Сами виноваты, что лишились дохода, — сказал Павлов мачехе, — если бы вы не приходили сюда кричать, то она держалась бы спокойно и не упала.
С НОВЫМ ГОДОМ! С НОВЫМ СЧАСТЬЕМ!
С этим криком вбежали в комнату Настасьи Павловны ее трое детей: две девочки и мальчик; приезд их кузины Нади был для них настоящим праздником.
— Кто же привез Надю? — спросила Настасья Павловна, знавшая, что сестра ее, мать Нади, не совсем здорова.
Надю привезла горничная и, оставив девочку, передала тетке записку, в которой отец Нади просил приютить дочь, так как мать ее сильно заболела, а в доме нужны все руки для ухода за больною.
Шестилетняя Надя очень любила свою маму и, вероятно, более бы огорчилась ее болезнью, если бы ей не было так весело у тети.
Ночевать у тети! Ведь это было такое счастье, о котором Надя много раз мечтала. И в самом деле, как это было весело! Старая няня уложила всех детей и села рассказывать сказку. Надя все старалась покатиться вслед за колобком из сказки няни и заснула…
На другое утро Наде не понравился налитый ей чай и она не стала его пить. От предложенного кофе она тоже отказалась. На это мало обратили внимания, потому что Настасьи Павловны не было дома, а муж ее — дядя Алексей Николаевич — приписал потерю аппетита тоске по матери и несколько даже удивился.
Вечером тетя приехала посмотреть, что делают ребятишки, и, узнав, что Надя скучает, поцеловала ее и сказала:
— Ну, Бог милостив, пройдет.
На ночь она опять уехала к сестре.
— Отчего ты не играешь с нами, Надя? — спросила старшая кузина.
— Мне скучно, — ответила девочка. — я хочу к маме!
— Кислятина! — проговорил Тоша.
Надя начала плакать, вследствие чего явилась няня и стала уговаривать ее и укладывать спать.
— Помолись хорошенько за маму, — сказала старуха, крестясь вместе с девочкою.
Все дети легли, в комнате потушили огни и зажгли ночник.
Надя сначала заснула, но вдруг вздрогнула и проснулась. Как страшно было в комнате: ночник горел неровно, то светло, то темно, и это колебание света пугало девочку.
— Мама! Мама! — закричала она.
Но вместо мамы явилась няня и начала уговаривать девочку. Старшая кузина приподнялась на постельке и, широко раскрыв глаза, посмотрела на Надю.
— Не надо кричать, — сказала старуха, — ты большая девочка… а то всех разбудишь.
— Мама! Мама! — жалобно повторяла девочка. — Мама, у меня колючки!.. В горле колючки…
— Спи! Спи! — слышала девочка голос няни.
Надя беспрестанно садилась на кроватку и разговаривала с кем-то.
Когда начало светать, она задремала, но тяжелое ее дыхание разбудило ее кузину. Кузина подошла к ней и, как взрослая, приложила руки к ее голове. Надя лежала в страшном жару и не открывала глаз. Приехавший доктор определить болезни не мог, но на всякий случай велел отделить больную ют других детей. Через день стало ясно, что Надя в скарлатине.
Она точно сквозь сон помнила, что ее одели, снесли вниз, в карету, и очень скоро вынесли из кареты в большую комнату; носили ли ее по лестницам и коридорам и долго ли — она сказать не могла, она ничего же помнила, не знала.
Она проснулась, но пошевелиться не могла и продолжала лежать на боку. Аршина через два от ее кроватки стояла точно такая же кроватка, а в ней лежал мальчик.
— Мама! — прошептала девочка.
— Здесь мамы нет, — ответил ей мальчик.
— Где же мы? — спросила Надя.
— Мы в больнице Ольденбургского.
Опять потянулся бесконечный, тяжелый сон.
Надя так громко звала свою маму, что сама просыпалась от своего крика и видела свет в окно двери, выходившей в коридор.
Утром она дышала легче и могла ответить доктору, подошедшему к ней.
К соседу пришла в гости его мама, высокая красивая блондинка, и наша Надя слышала, как Юрий расспрашивал ее о своих домашних и жаловался ей, что противная девчонка зовет все маму и мешает ему спать.
Надя вздохнула и отвернулась, чуть слышно проговорив:
— Сам противный!
Недели через две Юра говорил своей маме:
— Какая бедная эта Надя, у нее никто не бывает; ей должно быть очень скучно; принеси ей, мама, хотя куколку.
— У этой девочки родные не бывают? — спросила Марья Петровна, мать Юры, у фельдшерицы, выходя в коридор.
— У нее мать при смерти, а у родни ее верно у всех дети. Кому охота идти в дифтеритное отделение? — ответила фельдшерица. — О ней всякий день спрашивают телеграммою, а им отвечают телеграммою же.
Радости Нади не было конца, когда Марья Петровна подала ей куклу вершка в два, а в папиросной коробке белье и платье для куклы; кукла эта заняла все ее мысли: она днем сидела одетая у нее на постели, а на ночь Надя ее раздевала и клала подле себя под одеяло. Юре принесли сани и когда товарищам по больнице позволили встать, то они целыми часами возили куклу в санях и в Гостинный двор, и с визитами. Наде было шесть, а Юре десять лет. Надя перестала звать свою маму и ждала прихода Марьи Петровны с неменьшим нетерпением, чем и Юра. Марья Петровна, приходя, садилась на постельку, а дети садились около нее. Так прошли шесть недель.
— Завтра мама приедет за мною и увезет меня, — весело говорил Юра.
— А я не знаю, когда я поеду домой, — тихо ответила Надя.
— Я тремя днями раньше тебя поступил, значит ты уедешь через три дня, — продолжал мальчик.
Юра так радовался и волновался уезжая, что едва простился с девочкою, но за то Марья Петровна крепко ее поцеловала и сказала, что придет к ней через день.
Без Юры Наде сделалось ужасно скучно, хотя с нею и играли другие выздоравливающие дети.
Наконец, наступил срок выхода Нади из больницы и в палату, вместе с доктором, вошел высокий красивый брюнет. Надя сначала с недоумением посмотрела на него; ее папа не был такой бледный и такой худой.
— Надя, разве ты не узнаешь меня? — спросил брюнет.
Услыхав знакомый голос, Надя бросилась к нему на шею и точно сразу вспомнила всю свою домашнюю обстановку.