Людмила Шапошникова – Воин Света. Том 2 (страница 9)
Мы были у министра культуры товарища Е.Ю.Сидорова. Нас приняли, мы разговаривали. При нем сидела начальник отдела Лебедева. Он ее спросил: «Вы были там?». – «Нет». Он говорит: «Я тоже». Но он недавно министр, и он сказал: «Я к вам приеду». Мы ждем его.
Такие, совершенно чрезвычайные обстоятельства принудили нас пригласить вас, хотя мы очень рады и чаще приглашать, и лучше бы на выставки, вернисажи, на открытие музея и т.д. Мы решили не ждать, когда нам дадут отремонтировать здание, и решили открыть музей здесь[20]! Людмила Васильевна [тогда] была в Индии, прощалась со Святославом Николаевичем Рерихом. В короткий срок энтузиасты, засучив рукава, сами все это сделали, сделали вот эту стенку и сделали малый музей, чтобы хотя бы часть показать. У нас не только магазин есть, но у нас есть музей, редчайший, уникальный. Это самый молодой музей в Москве. Старые друзья откликнулись, приехали. Приехал Михаил Сергеевич Горбачев, посмотрел все. Приехал академик А.Л.Яншин, наш настоящий друг, произнес небольшую речь и сказал: «Готов помогать».
Понимаете, болит сердце за то, что такое безобразие творится, [совершается] преступление, [а ты] бессилен что-то сделать. Мы писали, кричали… – не слышат. Наверное, у вас есть письмо Святослава Николаевича к Борису Николаевичу, где он все сказал. Мы решили написать обращение – обратиться к мастерам культуры, к ученым, чтобы они поддержали нас в наших бедах и [услышали] наш вопль. Откликнулись очень многие.
Мне очень трудно говорить. Чем больше говоришь, распаляешься, плохо становится. Я не хочу больше занимать ваше внимание, Людмила Васильевна скажет, что считает нужным. Ждем ваши вопросы. Благодарю за внимание.
В.Мехонцев: Товарищи, думаю, вопросы после того, как Людмила Васильевна выступит. Я предоставляю слово Людмиле Васильевне Шапошниковой, вице-президенту Международного Центра Рерихов, директору Музея имени Н.К.Рериха.
Л.В.Шапошникова: Я присоединяюсь к президенту, который благодарил всех пришедших сюда для участия в пресс-конференции. Эта конференция у нас по счету не первая, а, наверное, 15-я или 16-я, и на каждой мы говорили о том бедственном положении, о котором сказал Геннадий Михайлович. Но сейчас мы подошли к моменту, когда [нужно] или совсем перестать говорить и согласиться с тем, что с нами сделали, или же понять, в какой ситуации мы живем и в какой стране находимся, и пойти на ряд решительнейших шагов. Вот как раз эта пресс-конференция, с моей точки зрения, является пресс-конференцией судьбоносной. Мы кое-что еще подготовили к ней, я вам об этом сейчас скажу.
В чем ситуация? Геннадий Михайлович говорил очень хорошо, глубоко, эмоционально, но он обрисовал, мы так договаривались, внешнюю нашу ситуацию. Есть дом, есть мы – и ничего, начиная с 1989 года, когда были приняты правительственные постановления, не делается. Почему не делается? Кто виноват? В первую очередь, мы спрашиваем – виноват ли сам Международный Центр Рерихов, бывший Советский Фонд Рерихов. Если посмотреть на эту ситуацию как следует и с пониманием, то станет ясно, что Международный Центр Рерихов, конечно, как каждая организация, имеет свои недостатки, делает ошибки, но он сделал все и даже больше, чтобы музей все-таки был. Что за три года было сделано? Была налажена выставочная деятельность. Более чем в восьмидесяти городах проведены выставки тех картин Рерихов, которые находятся в нашем распоряжении. Была организована издательская деятельность, и серия «Малая рериховская библиотека» получила самые хорошие отклики в средствах массовой информации. Были проведены конференции, прочитаны лекции[21], организованы семинары, сделан Оптический театр. Я не буду перечислять до конца, что еще подготовлено. Подготовлена организация студии детского рисунка, но нет пространства. Подготовлены условия для выставки, но нет выставок художников, которые работают в «канале» Рериха, но нет опять же пространства.
И вместе с тем эти три с лишним года Международный Центр Рерихов ведет героическую борьбу за то, чтобы остаться, если можно так выразиться, на плаву. За то, чтобы остаться жить, чтобы сохранить наследие, которое является национальным достоянием России. За то, чтобы в Москве был большой, а не вот этот малый Музей Рериха. Эта борьба к сегодняшнему дню обрела оттенок безнадежности, потому что мы дошли уже до президентского уровня. Что из этого получилось, вы видите по документам. Мы вам дали на этот раз очень полный пакет документов, чтобы вы могли по-настоящему ознакомиться с той борьбой, которая идет. Мы дошли до президентского уровня, дальше уже Небо. Услышат нас там или не услышат – это другой вопрос. Геннадий Михайлович перечислял и Е.Т.Гайдара, и Ю.М.Лужкова, и Р.И.Хасбулатова, и С.А.Филатова – это те люди, которые принимали в нас участие. Но они начинают принимать участие вначале, потом это куда-то ныряет, как в болото.
Более того, [появился] такой интересный термин, который сегодня впервые Геннадий Михайлович произнес, – «приостановить». Приостановить договор, юридически заключенный и оформленный. Приостановить распоряжение по Минкульту, приостановить еще что-то. Причем вам не [называют] никаких причин. Но если мы посмотрим глубже, [то увидим], что это не просто разгильдяйство властей, хотя этого у них достаточно. Не просто руки у них не доходят, хотя [это так], – идет больше политики и политических игр, чем заботы о том, в чем нуждается страна и в первую очередь культура, экономика, социальные моменты… Я не буду об этом говорить, вы об этом прекрасно знаете, и об этом мы и пишем, и говорим. Все это может иметь место, но три с половиной года даже для этого много. Очень много.
На самом же деле происходит другое. Геннадий Михайлович считает главным Дом. Да, действительно, крыша над головой была всегда главной. Но есть еще один момент, который, собственно, держит и этот Дом на «привязи», и решение о Доме на «привязи». [Этот момент], кажется, внешне выглядит невинно. Когда нам Святослав Николаевич передавал наследие, он передал 288 полотен в добавление к тем 400, которыми мы владеем сейчас. Они были здесь, в тогда еще Советском Союзе, приблизительно с 1977–1978 года, но это не имеет уже значения. Тогда Святослав Николаевич привез передвижную выставку, где были полотна и его, и его отца, Николая Константиновича. Временным держателем этой выставки был, естественно, Минкульт [СССР]. Минкульт поместил эту выставку в Музей искусства народов Востока. И мы пошли просить, чтобы эту выставку нам отдали, поскольку все документы на владение этой выставкой юридически были оформлены Святославом Николаевичем на нас.
Мы начали борьбу за выставку наряду с борьбой за Дом с 1990 года. И началось с того, что Владимир Яковлевич Лакшин, хороший друг-приятель Николая Николаевича Губенко, который в то время был министром[22], получил отказ в приеме. Губенко его не принял. Дальше мы писали письма, еще что-то старались сделать. Короче говоря, [это был] 1990 год, а сейчас начало 1993-го – [столько длится] история с этой коллекцией. Последнее, что у нас есть сейчас (у вас все документы, там есть переписка и прочее), – это визит к министру культуры Евгению Юрьевичу Сидорову. Он был очень интересным, этот визит. Я хочу об этом сказать, Геннадий Михайлович.
Вот вы приходите к, казалось бы, культурному человеку – министру культуры. Приходите с известным делом – взять свое имущество. Первое, что нам говорят, – предъявите документы на владение выставкой, хотя эти документы давным-давно были предоставлены на любое, так сказать, «обнюхивание» и «облизывание» в тот же Минкульт. Они знают об этих документах, ибо в письмах пишут – «ваша выставка». Естественно, у нас не оказалось этих документов, потому что никто из нас в сумке их не носит, они лежат в сейфе. Мы говорим – хорошо, у нас [с собой] нет документов, мы прощаемся, когда мы их принесем, тогда закончим. «Нет, – [настаивает] он, – я хочу с вами поговорить. Так в каком году организовался… (я вам дословно говорю, вы мне не дадите соврать, и Вячеслав Борисович, который присутствовал, тоже). – Так в каком году вы организовались?». – «В 1989-м, Евгений Юрьевич». – «Когда?». – «В октябре». – «В каком году было решение о предоставлении этого Дома вам?». – «В 1989-м, Евгений Юрьевич». – «В каком сейчас состоянии ваш Дом?». – «В безобразном, развален». – «Так объясните мне, пожалуйста (вы понимаете тон, идет допрос людей, которые ему не подчинены, это общественная организация), каким образом получилось так, что вы ничего не сумели сделать? Так на каком основании вы настаиваете на возвращении коллекции вам?». Подстрелили влет, как говорится. Я не буду пересказывать все остальное. Выяснился ряд обстоятельств, о них тоже не нужно говорить.
Короче говоря, нам выставку Минкульт не собирается отдавать по ряду причин. Сначала нам написали письмо и сказали – у вас нет хранилища, если вы хранилище это найдете, мы вам отдадим. Мы нашли музейное хранилище, заключили договор, пришли с этим договором к Татьяне Хашимовне Никитиной – заместителю Сидорова. Она посмотрела и сказала: «Вот теперь хорошо, я пишу прямо на вашем письме, чтобы мы подготовили распоряжение о передаче выставки от Музея Востока вам». Через несколько дней так же, как договор, написание и подготовка распоряжения были приостановлены. Нам сказали: «Ой, вы знаете, это не то хранилище». Мы спрашиваем: «А кто-нибудь из вас там был?». – «Нет, не был. Это не тот срок». – «Хорошо, мы продлим». А когда они поняли, что отказа в продлении нет, сказали: «А вот теперь мы комиссию сделаем и соберем специалистов (то есть нам все время показывают, что мы люди второго сорта, что у нас нет ни профессионалов, ни специалистов), и они решат, можно ли эту коллекцию двигать с места и переносить к вам. Если они решат, что нельзя двигать с места и переносить к вам, мы вам ее не отдадим». Это заявила заведующая отделом музеев Лебедева во время [нашего] визита к Сидорову.