Людмила Семенова – Фамильяр и ночница (страница 8)

— А куда идти теперь, Рикко? — робко спросила девушка.

— Здесь неподалеку есть гостиница: там уютно и хозяева толковые. Сегодня отдохнешь с дороги, а завтра уж займемся делами и заодно город посмотрим.

— Ты-то, наверное, и так его наизусть знаешь?

— Города нельзя исследовать раз и навсегда: они ведь постоянно живут и изменяются, если там есть люди. Кроме того, рядом с новоприбывшими всегда узнаешь что-то новое, потому что все они видят разный Усвагорск, — заметил Рикхард. — Но я непременно покажу тебе все свои потайные и любимые места.

Дорога до гостиницы оказалась недолгой, но у Даны уже разбегались глаза. Они миновали круглую башню с крошечными оконцами и флюгером на крыше, несколько домов с затейливыми вывесками и гербами, раскидистое дерево, на стволе которого было вырезано хитро ухмыляющееся человеческое лицо. Когда же Рикхард подвел ее к двухэтажному бледно-голубому зданию, она заметила две медвежьи фигурки на колоннах по обе стороны дверей.

— Так вот кто сторожит этот дом! — улыбнулась девушка. — Теперь я понимаю, почему ты решил остановиться именно здесь!

— И поэтому тоже, — многозначительно ответил Рикхард и позвонил в дверной колокольчик. Послышались шаги, и когда дверь распахнулась, перед ними предстала невысокая сутулая женщина в линялом чепце и теплой вязаной шали. В руке она держала свечу, и Дана лишь наполовину разглядела ее лицо — уже немолодое, осунувшееся, с безвольным подбородком и тонкими губами, растянутыми в робкой улыбке.

— Это ты, Рикко? Здравствуй, мы вас ждали, — промолвила женщина. — А вы, сударыня, должно быть, Дана? Доброго вечера вам!

— Здравствуйте, сударыня, — неловко отозвалась Дана, пытаясь сообразить, кто перед ней: хозяйка гостиницы или служанка. Она взглянула на Рикхарда, надеясь, что он разрешит сомнения, и тот сказал:

— И тебе доброго вечера, Ярослава! Как Вадим поживает, здоров ли?

— Он в гостиной, мы все уже приготовили к вашему прибытию. Все хорошо, разве что колени у него ломит, как под ненастье, — вздохнула Ярослава. — Но вот ты приехал, может, ему теперь и полегчает…

— Да, я же обещал привезти настой из кипрея и брусники. Ничего, Ярослава, через неделю он снова бегать будет!

Женщина вновь улыбнулась, уже гораздо живее и душевнее. По пути в гостиную Рикхард шепнул Дане, что гостиница принадлежит именно Ярославе и Вадиму, которых он давно знает, а также их взрослой дочери. Дана заодно полюбопытствовала:

— А ты, оказывается, еще и лекарь?

— Нет, земля и ее дары сами лечат, я только смешиваю травы, — улыбнулся Рикхард. — Ну и сдабриваю хорошим словом или мыслями: без этого толку не будет.

— А кто тебя научил в травах разбираться?

— Да никто особо и не учил, кроме отца: мы просто жили среди них, — туманно пояснил северянин, отчего любопытство Даны разгорелось еще больше.

Когда они помыли руки, Ярослава пригласила их к столу. Гостиная была освещена керосиновыми лампами, у камина в старом глубоком кресле сидел мужчина в сером кафтане, с редкими седеющими волосами, — по-видимому, хозяин Вадим. Его серые глаза смотрели доброжелательно, но иссеченный морщинами лоб и сжатые губы производили горестное впечатление. Почему-то Дана, глядя на него, подумала о своем неведомом отце.

Вадим поднялся, потирая колени, от души пожал руку Рикхарду, а затем и Дане. Потом все расселись за небольшим столом и девушка оглядела скромное убранство. Полированный буфет с посудой и небольшая горка, на которой стоял медный канделябр, старинные часы с боем, грубоватая серая скатерть, чем-то напоминающая шаль хозяйки.

Вошла еще одна немолодая женщина — по виду горничная, в темном платье с передником и с белой наколкой на голове. Она подала хозяевам и гостям ужин: горячий тыквенный суп и большое блюдо картошки с жареной капустой и грибами. Вадим сам налил Рикхарду и Дане квасу, а себе водки из маленького графина.

— Я уж с вашего позволения… — промолвил он, запнувшись. Его жена улыбнулась так же натянуто, как в дверях, и сказала:

— Ну что же, чем богаты, тем и рады, Рикко… У меня еще печенье есть, какое ты любишь, сама напекла.

— Спасибо, Ярослава, у вас славный дом, — отозвался Рикхард. — А где же Люба?

— Да у себя отсиживается, — вздохнула Ярослава, — понимаешь, время молодое, нелегкое… Помнишь, раньше-то она первая к гостям выбегала, радовалась?

— Не рви ты душу! — вдруг огрызнулся Вадим и налил еще водки. Жена хотела что-то ответить, но затихла на полуслове, а Дана вопросительно посмотрела на Рикхарда. Но тот лишь участливо кивнул хозяйке, и как раз в это время в гостиную вошла девушка — явно младше Даны, худенькая, с золотистой косой и какими-то пустыми, тоскливыми глазами. При виде Рикхарда и Даны она вяло поклонилась и поздоровалась — Дана нерешительно улыбнулась, а парень ответил:

— Добрый вечер, Люба! Как твое здоровье?

— Спасибо, я не жалуюсь, Рикхард, — ответила Люба красивым, но безжизненным голосом, затем подошла к матери и коротко шепнула ей что-то на ухо.

Ярослава быстро поднялась и они вдвоем отправились по скрипучей лестнице. Тем временем Вадим, решив все-таки отказаться от третьей рюмки, сказал:

— Что же, молодежь, пора показать вам комнаты. У нас тут скромно, дорогая Дана, но надеюсь, вы останетесь довольны.

Гостевая спальня оказалась небольшой и весьма аскетичной, но все же имела вполне сносный вид. Кровать, застеленная серым покрывалом, столик с зеркалом и лампой, пара венских стульев, шкаф для одежды, кувшин с водой и эмалированный таз, — обычное убранство мест, в которых не живут, а коротают время и пережидают острые моменты, счастливые или жуткие. А то и одновременно…

Услышав, что им предстоит спать порознь, Дана почувствовала облегчение, но вместе с тем и странную горечь. Привыкнув по заветам Мелании видеть в мужчинах опасность, да еще после случая на колдовском озере, она подспудно думала, что Рикхард может снова поставить ее в щекотливое положение, а вдали от дома женщины еще более уязвимы. Случись что, кто здесь за нее заступится, отстоит ее неприкосновенность или подтвердит, что она была невиновна?

Но теперь Дана почему-то споткнулась именно на последнем слове. А так ли уж она невиновна, если теперь, лежа в казенной кровати под тонким одеялом, думает о том, что от Рикхарда отделяет лишь стена? И тем не менее кажется, что он еще ближе, чем в поезде, когда они сидели бок о бок. Потому что она была уверена: он сейчас думает о том же самом. Не о тайнах этого странного дома, а то и всего Усвагорска, не о колдовстве и интригах, не о несчастной семье, а о тонком и гибком девичьем теле, стыдливо прячущемся за покровами и втайне жаждущем вторжения.

Невольно вздохнув, девушка тут же испуганно огляделась, словно в комнате был кто-то еще и мог прочитать ее постыдные мысли. Перед тем, как лечь, она закрыла дверь на засов, боясь не то других, не то себя, — а Рикхард только и сказал ей напоследок: «Ничего не бойся, Дана», со своей обычной невозмутимой улыбкой. Конечно, ему-то, мужчине, легко говорить, в то время как она сейчас загнана в угол, будто дичь на охоте…

От подушки пахло ромашками — так мирно и знакомо, как в детстве, ветерок дружелюбно играл с деревьями во дворе гостиницы. Вероятно, ночные духи сжалились над своей давней почитательницей и дали ей отдохнуть от изматывающих, сладких и больных мыслей, набраться сил к утру, которое несло новые опасения.

Глава 5

Открыв глаза, Дана сначала решила, что проспала весь день, — за окном царил ночной мрак и во всем доме было тихо. На самом деле, по-видимому, минуло лишь два-три часа после того, как она задремала. Но как ни странно, девушка чувствовала себя бодрой и окрепшей, как давно не бывало в родном поселке. Разве что в тот вечер, когда они гуляли с Рикхардом в потустороннем лесу. Тело окрепло, двигалось легко и плавно, будто она не проводила много часов за рисованием, глаза сквозь пелену ночи видели каждый листик на деревьях и каждую трещину на мостовой. И кажущаяся тишина на самом деле была соткана из множества ниточек и узоров, как огромная паутина, — птичьи напевы, скрип старой мебели, осыпающаяся облицовка дома, шорох веток по черепице, чьи-то жалобные восклицания во сне или сладостные вздохи в грезах. Порой вкрадывался и зловещий шепот бодрствующих, хотя слов Дана не могла разобрать, как ни силилась.

Ступая по деревянному полу босиком, в длинной ситцевой рубахе, Дана приблизилась к окну и распахнула раму. Вряд ли она могла объяснить кому-то, зачем это делает и куда стремится: все происходило по дикому первобытному наитию. Еще вчера спальня была на втором этаже, но девушка перелезла через подоконник и тут же встала на твердую почву — теплую, покрытую густой травой. И почему-то Дану не волновало, куда делась гостиница, мостовая, соседние дома. Ее путь пролегал через широкое поле к Студеновке, которая в эту ночь особенно волновалась, билась о прибрежные камни по пути к Северному морю.

Девушка медленно шла через заросли иван-чая — его лепестки под ночным небом походили на капельки крови, а над ними вились неведомые огненные мошки. Пахло сырым мхом, кислыми ягодами, ржавчиной и почему-то теплым парным молоком. Впрочем, вскоре Дана увидела несколько коров, пасущихся в поле, тучных, гладких, с лоснящейся кожей. Никто не присматривал за ними, кроме самой Матери-Сырой Земли, и она явно не скупилась на заботу о своих созданиях.