Людмила Разумовская – Русский остаток (страница 5)
Пели и плясали, разумеется, не как в театре «Ромэн», но все же московская богема была в восторге. Она тоже пробовала подпевать и, то и дело рыча «чавелла», бросалась вслед за цыганками и цыганскими детьми трясти плечами. Цыгане щерились в улыбках и одобрительными возгласами подбадривали новичков, подвигая их на новые артистические подвиги. После каждой такой «вакхической» пляски, кланяясь гостям, обходили их с серебряным подносом, на который каждый ссыпáл все, что еще оставалось у него в загашнике. Устав плясать, гости снова потребовали тройку. Вновь послали за Мальвиной. Но Миша заупрямился и ни в какую не захотел снова запрягать свою древнюю красавицу, объясняя, что лошадь не человек, никаких советских праздников, включая международные, не признает, и что вообще ночью ей положено как скотине спать. «Сам ты скотина», – миролюбиво сказал Мише едва державшийся на ногах режиссер-документалист. Он не хотел никого обидеть, так просто сорвалось, от души, но Миша почему-то обиделся, заругался на своем цыганском языке. Никто ничего не понял, но все стали защищать и уговаривать Мишу не обращать внимания, хвалить Мальвину и предлагать деньги. Магический вид бумажек оказал, как и положено, свое положительное воздействие, и вскоре старой Мальвине снова пришлось исполнять роль лихой русской тройки. Московская братия, облепив сани, с гиканьем и воем покатила по заснеженным просторам цыганской слободы, сопровождаемая отчаянным лаем всех местных собак.
– Слушай, а почему у тебя нет колокольчиков-бубенчиков? – приставал к Мише режиссер-документалист. – У настоящей тройки должны быть колокольчики-бубенчики! А?.. Хочешь, приезжай ко мне в Москву, я тебе подарю отличные колокольчики-бубенчики! С Валдая! Для твоей Савраски, а?..
Миша презрительно не отвечал.
– Э-ге-гей! – закричала вскочившая в санях во весь свой немалый рост девица в модной, расшитой узорами дубленке. – И какой же русский не любит быстрой езды! Гони, Миша-а!
Миша стеганул Мальвину, та рванула, девица вскрикнула и вылетела из саней. Ее тут же окружили собаки…
После бурной ночи все полегли где придется. Огромная зала напоминала поле битвы, усеянное трупами убитых или, скорее, ранеными, ибо мертвые не храпят, не сопят, не бормочут и не встают по нужде.
– Мне скоро пора. Ты меня проводишь на вокзал? – прошептала Сергею на ухо Галина. Они, как и остальные, прикорнули на каком-то тюфячке, подложив под головы свои пальтишки, заодно и укрывшись ими.
– Погоди, какое сегодня число? – спросил он, ничего не понимая спросонья.
– Первое.
– Тогда с Новым годом, Галá!
– С Новым годом, Сережа.
– Ты что, уже уезжаешь? – переспросил он, все еще плохо соображая.
– Я же тебе сказала…
– Нет, но… погоди. Может, останешься?
– Не могу.
– Так… Всё! Собирайся, едем, – сказал он решительно.
– Куда?
– Ко мне.
Сердце Галины радостно забилось. Они наспех оделись и, ни с кем не простившись, побежали на станцию в скоро наступавших сумерках, стараясь обходить лужи: днем все уже таяло и шел дождь.
И снова электричка, метро, десять минут до подъезда, почти бегом, лестничный пролет, звяканье ключей, дом!..
В квартире был кавардак. Но они ни на что не обращали внимания. Сергей разложил диван, постелил простыни, они быстро приняли душ и легли в постель.
– Господи, как я тебя хочу, – услышала она его голос у самого уха.
Она закрыла глаза, и весь мир перестал для нее существовать.
Потом, когда все кончилось и они тихо лежали, слегка дотрагиваясь друг до друга, она спросила:
– А где твоя мама?
– В больнице.
– А что с ней?
– Шизофрения.
– Как?!
– Нас бросил отец, совсем маленьких, и у нее что-то с психикой.
Помолчали.
– Так ты не знаешь своего отца? Кто он был?
– Не знаю.
– Я тоже. Он сидел в тюрьме.
– За что?
– Я не знаю.
– Раньше все сидели.
– Почему ты так думаешь?
– А у тебя в роду священники были.
– Почему ты так думаешь?
– Фамилия такая…
– Какая?
– Священническая.
– Откуда ты знаешь?
– Это все знают.
– Нет, не думаю. Мой отец воевал. А потом сидел. Мне бабушка говорила.
– А твои родственники тебе не помогают?
– Нет… Я с ними не общаюсь.
Она взглянула на часы и жалобно проговорила:
– Сереженька, мне пора. Последний поезд уходит через час.
Боже, как не хотелось вставать, одеваться, ехать на вокзал, уговаривать проводника, прощаться.
Но они встали, оделись, поехали на вокзал, уговорили проводника, стали прощаться.
Почему-то она смотрела на него как в последний раз.
– Какие у тебя планы на лето? – спросил он.
Она хотела ответить: «Мои планы – ты». Но вместо этого пожала плечами и сказала:
– Не знаю. А у тебя?
– У меня… – он махнул рукой, – громадье.
– А я вписываюсь в твои планы? – спросила она, сморщив, как бы в усмешке, губы, чтобы скрыть подступавшие слезы и не показать своей критической зависимости от него.
– Ты у меня не в планах, а тут. – Он приложил руку к сердцу.
Она благодарно улыбнулась.
– Провожающие, выходите из вагона, – сказал проводник.
– Провожающий, выходите из вагона, а то я заплачу, – сказала она.
Они поцеловались. Потом он вышел и стоял на перроне, пока поезд не тронулся, а она смотрела на него из вагонного окна и махала рукой.
– Пиши мне, – жестикулировал он, и она, понимая его по жестам, губам и сердцем, в ответ согласно кивала.
Вот и все. Поезд тронулся. Наступил Новый, 1968 год.