К л о э т т а. Вы добрый… вы мудрый… вы прожили в этом мире много лет и должны все знать… Когда матери сходят с ума — это страшно?
Д я д ю ш к а Г р е г о р и. Вам лучше лечь. Поставьте у изголовья свечу — огонь успокаивает, и вы быстро уснете. (Умолкает. Поднял свечу, смотрит в сторону входа.)
Там, на грани света и тьмы, появился ч е л о в е к. За его спиной, в таких же, как и он, черных плащах, остановились Д в о е.
Я знал, что ты придешь ко мне, Даниэль. Рано или поздно — придешь. (Клоэтте.) Он был когда-то славным парнем.
К л о э т т а (наигранно всплеснула руками). Боже мой, дядюшка Грегори, почему же вы не сказали, что у нас будут такие желанные гости?! (В легком полупоклоне.) Прошу простить мою нерасторопность, господин Советник. Я не успела надеть новое платье!..
Д а н и э л ь. Пойдем, я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть.
К л о э т т а. Ангельская доброта!.. Тебе не кажется, милый, что нам необходимо внести некоторую ясность в наши отношения?
Д а н и э л ь. Мы поговорим с тобой завтра, Клоэтта. Ты сегодня очень возбуждена…
К л о э т т а (перебила нервным смешком). О да, разумеется! (Взяла себя в руки.) Может быть, действительно вы сделали из меня психопатку, но я не сумасшедшая, как считает твоя компаньонка. (Демонстративно села в кресло.) Нет-нет, абсолютно нет смысла откладывать наш разговор на завтра.
Д а н и э л ь (после паузы). Где Мартина с Цезарием? Я спрашиваю, как ты понимаешь, не ради праздного любопытства. Введено военное положение, Верховным подписан приказ: задержанных в ночное время расстреливать на месте.
К л о э т т а (не сразу). Они остались дома и должны были прийти сюда к вечеру.
Д а н и э л ь. Их там нет. Это пропуск на выезд из города. В провинции Цезарию будет легче затеряться. (Не спеша прошелся по комнате, остановился перед «метеоритными» часами.) Помнится, в давние студенческие времена, когда мы с Грэмом днями просиживали в этом пантеоне времени за книгами, вы нас изрядно баловали своим колдовским напитком.
Д я д ю ш к а Г р е г о р и. В прошлое я заглядываю редко, Даниэль. Там темно.
Д а н и э л ь (коснулся маятника — он два раза качнулся и замер). Дамы и господа, сотрите паутину с души своей — неужели вы не чувствуете, как живой комочек вашего сердца беспомощно бьется в сетях сытого безразличия?.. По-моему, так вы когда-то учили нас с Грэмом? (Поднял руку в шутливом жесте всепрощения.) Мир прошедшему и благодарение грядущему!.. (Одну из трех свечей отдал ему в руки.)
Дядюшка Грегори, помедлив, шаркая своими шлепанцами, уходит со свечой в руках.
К л о э т т а. Мне кажется, ты не очень любезно обошелся с хозяином.
Д а н и э л ь. Дядюшка Грегори — добрая душа, и ему действительно будет приятно угостить нас своим кофе. Старый ведун и знахарь с незапамятных времен наловчился всякой всячине, в том числе поджаривать кофейные зерна на маисовом масле. (Снял плащ, бросил его на перила мансардной лестницы.) Сегодня в твоем разговоре с госпожой Кримстон фигурировали некие экспедиционные бумаги, — надо полагать, Грэма.
К л о э т т а (внешне спокойно). Это его личные письма ко мне.
Д а н и э л ь. Где они?
К л о э т т а. Когда я решила иметь от тебя ребенка, я их сожгла. На алтаре памяти. (Усмехнулась.)
Д а н и э л ь. Я могу взглянуть на эти письма?
К л о э т т а. Пожалуй, наш разговор следовало бы начать в несколько ином русле. Ну, хотя бы начнем с того, что в знак благодарности за оказанную мне в злую минуту жизни поддержку я решила проявить великодушие, милый, и отпустить тебя на все четыре… ко всем чертям! С этого часа ты свободен от каких бы то ни было обязательств передо мной и волен в своих поступках. Как и я, разумеется. Извини, милый, но мне почему-то не хочется быть подопытным кроликом даже у собственного мужа.
Д а н и э л ь. У тебя появилась странная манера шутить.
К л о э т т а (вдруг взорвалась). Ты ведь знал! В глаза смотри — в таких случаях принято смотреть в глаза матери, — знал, что он должен родиться уродом?! Почему же вы молчите, почему не отвечаете своей пациентке, господин Советник?
Д а н и э л ь (тихо). Нет, Клоэтта. Я готов поклясться перед богом…
К л о э т т а (подошла к нему очень близко, нервным шепотом). Берегись, ты клятвопреступник. И завтра об этом узнают все. (В ознобе, крепко обхватив себя за плечи, заметалась по комнате.) Боже мой!.. Боже мой, подумать только — еще сегодня утром я готова была верить каждому слову этого человека! Я почти поверила убийце моего ребенка!.. (Метнулась к нему.) А то, что на дне озера устроено хранилище с радиоактивными отходами, — ты тоже не знал, да? Я предрекаю: всех вас похоронят на пустоши, за чертой города, без креста и надгробия! Будьте вы трижды прокляты, убийцы безвинных младенцев!.. (Закрыла ладошкой лицо, некоторое время стоит неподвижно.)
Сквозь густой шум ливня снова послышались выстрелы. Через секунду-другую все затихло так же неожиданно, как и возникло.
Д а н и э л ь (устало сидит в кресле, очень тихо). Вначале мы предполагали, что виной всему вирус. Нужны были дополнительные исследования. Верховный торопил с результатами, у нас не было времени… И Вильсон пошел на эксперимент. Он заразил себя вирусом. Но все оказалось гораздо проще: генетические отклонения в организме человека вызваны повышенной радиоактивностью воды в озере. (Помолчал.) Я слишком поздно узнал, что ты оставила ребенка. Прости мою невольную вину, если это возможно для матери. Но ты вполне здорова, и у тебя еще могут быть дети.
Пауза.
К л о э т т а (голос чуть дрогнул). Боже, как в жизни все зыбко… Малыш у тебя в памяти остался едва мелькнувшим существом. Для меня же он давно был близким человеком. Я носила его под сердцем… Я ждала его как награду за одиночество.
Д а н и э л ь (подошел к ней). Пожалуйста, отдай мне письма Грэма.
К л о э т т а (безучастно). На берегу озера Даго дети рождаются утром, а к вечеру они уже стареют. Их матери от ужаса сходят с ума — это страшно. Это очень страшно.
Д а н и э л ь. Даго уже не спасти, Клоэтта. Ты только себя погубишь!..
К л о э т т а. Они уйдут.
Д а н и э л ь (коротко). Куда?
К л о э т т а. Они уйдут к Солнечной долине.
Д а н и э л ь. Бред! Куда они уйдут, где она?! Никто — слышишь? — никто не знает и не помнит уже, где эта долина! (В бессилии заметался по комнате.) Если бы речь шла только о Даго, господи! (Остановился у окна, очень долго молчал, глядя в кромешную тьму, рассекаемую судорожными вспышками фиолетовых молний.) Мартина недавно прошла обследование в Комиссии и получила Черный амулет. Как ты считаешь — почему вдруг?
К л о э т т а (медленно). Я думаю, благодаря стараниям госпожи Кримстон. Надо полагать, ей не безразличны сердечные дела единственного наследника… (Умолкает, пораженная догадкой.)
Д а н и э л ь (стоит у окна, не оборачиваясь). Зеркало озера имеет громадную площадь, круглый год идет интенсивное испарение. Зоны возникновения очагов зараженности непредсказуемы.
К л о э т т а (тихо, в сторону окна, где шумит ливень). Ты хочешь сказать… муссонные дожди несут в нашу долину?..
Д а н и э л ь. Но и это не все. Периодически чаша озера переполняется, и происходит естественный сброс воды в реки, в оросительные каналы и бассейны нашей Долины изобилия. Может быть, это произойдет через сто лет. А может быть, завтра. (Пауза. Очень долгая пауза.) Когда они убрали Вильсона, я им дал понять, что если со мной… или с тобой что-нибудь случится, вся эта история станет достоянием гласности. На сегодняшний день молчание — единственная наша с тобой охранная грамота. Публикация бумаг Грэма равносильна самоубийству.
К л о э т т а (не двигаясь, едва слышно). Ты кого-нибудь предупредил?
Д а н и э л ь. Я не мессия, я всего лишь человек. Зачем? Кто знает, нужно ли рассказывать людям, что их дети и внуки обречены умирать в страшных муках? И дети грешников, и дети праведников. Я не могу взять на себя эту ношу. Пусть живут, сколько им отпущено судьбой. Живут и наслаждаются жизнью. До тех пор, покуда работает солнечный реактор и светит солнце, люди никогда не поверят, что жизнь в нашей долине может исчезнуть.
К л о э т т а. Люди должны знать правду, Даниэль. Они имеют право знать правду и о своей жизни… и о смерти.
Д а н и э л ь (горько усмехнулся). Да-да, они ждут ее — правду. Человек знает, Клоэтта… Он знает, что его жизнь не беспредельна. Но мы никогда всерьез не пускаем в свой мозг информацию — что с нами будет, когда мы состаримся. Это парадокс нашего сознания, Клоэтта. (После паузы, тихо, скорее сам себе.) Чтобы они поверили, нужно погасить солнце.
К л о э т т а (робко, растерянно). Бог с тобой, Даниэль… Я ничего не понимаю — при чем здесь солнце?.. Грэм в своих бумагах пишет, что единственное спасение — Солнечная долина…
Д а н и э л ь. Грэм… Грэм… Грэм!.. Я устал от этого имени, Клоэтта! Пощади. (Помолчал, успокаиваясь.) Он всегда был крайне наивным идеалистом, воспитанным выжившим из ума стариком. Люди уже забыли, куда и откуда шли наши предки и где находится эта долина. Осталась только легенда. Красивая легенда, которую под страхом смерти запрещено помнить. (В отчаянии крутнул головой, с тихим стоном.) Ты ведь ничего не знаешь, Клоэтта! И упаси тебя бог узнать!.. Вся эта история затрагивает высшие интересы правящей элиты. Даже покушение на жизнь Верховного — детская шалость. Они никогда не согласятся погасить реактор и увести народ к Солнечной долине, если бы и знали, куда вести.
