Людмила Разумовская – Пьесы молодых драматургов (страница 3)

И л ь я. Хочу афишу! Я звонил домой и…

В е р а. Поцелуй меня, а? (Оторопев.) Как — ты звонил? И… а?

И л ь я (передразнивая). «А»? А! Асса! (Танцует нечто, смутно напоминающее лезгинку.) Меня из дома выгнали, и чтоб забрал детей!

В е р а. Сумасшедший! Правда? Так не бывает!

И л ь я. Меня в три шеи выгнали, и чтоб забрал детей!

В е р а. В три шеи, да?

И л ь я. В три шеи, да! В три шеи, ах! (Танцует, дурачась и кружа Веру.)

Веселятся. Вдруг оба разом замирают в какой-то отчаянной муке.

Тебе тоже страшно?

В е р а. Так не бывает… так не бывает! Кто-то смеется над нами?!

И л ь я. Смиловался кто-то. Вера, неужели? Страшно от счастья… не молчи — говори.

В е р а. Платье знаешь откуда? Замуж собралась. А он пришел в больницу — вот тут (в плече) нагноилось, руку даже хотели отнять. «Понимаешь, говорит, мышка!» — «Понимаю», — говорю. Не молчи — говори! Про себя говори — про маму, отца…

И л ь я. Мама моя ангел. Кроткая как ангел, и руки елкой пахли всегда.

В е р а. Тоже с тайги?

И л ь я. Зона. Лесоповал.

В е р а. За что?

И л ь я. Тридцать седьмой. Из дворянок она. Смешно — из дворянок! Коммунистка-дворянка в парусиновых тапочках. И сосед-старичок написал кой-куда… Разыскал старичка потом уже, после. (Молчит.)

В е р а. И что — старичок?

И л ь я. Что — старичок? Бить его — старый, а про совесть не поймет. Старичок-здоровячок! В холодильник за кефиром лезет — шерстяную шапочку от простуды натягивает. Шерстяной старичок, а мама моя… В детстве верил, что елки мамой пахнут. И жена моя первая тоже Елка — Ленка по-школьному. Семь лет играли в семейное счастье…

В е р а. Чего ж разошлись?

И л ь я. Она за меня с досады пошла — другой не любил. Потом этот другой полюбил! Выставку у меня тогда зарубили. Пил как свинья и по случаю мировой скорби сошелся с одной… стыд без любви. Стыд один, господи! (Молчит, мучаясь.)

В е р а. Совсем не любил?

И л ь я. Ни дня. Муж ее бил — проучил мерзавца. Прибежала с дочкой ко мне прятаться и осталась: не выгонишь — живет и живет! Сошлись по пьянке… пошлость-то, господи! Прокляни меня, прогони!

В е р а. Сколько твоим, Иленька?

И л ь я. Тимке годик, и Леночке три. Это дочка ее — рыжая-рыжая. Я без рыженькой дочки моей пропаду!

В е р а. Собирайся. Без детей не приезжай! В ноги падай, моли.

Илья молчит, припав к ее ногам.

Что ты… ты? Это мне перед тобой молиться хочется.

И л ь я. Откуда ты, боже, счастье мое? Мы будем, слышишь, счастливы, будем! Что это?

Сверху доносятся крики и грохот скандала.

В е р а. Да соседи вон наверху — артист-шизофреник жену вот гоняет. Она на развод подала, а он…

И л ь я. Сходить? (Направляется к двери.)

Звонит телефон.

В е р а (берет трубку). Егорова слушает. (Растерянно.) Хм, тут пьяный кто-то звонит?

И л ь я. Это Галина. (Берет трубку.) Что?.. Еду! (Бросает трубку.) Надралась уже.

В е р а. Пьет?

И л ь я. Раньше пила. (Смотрит в тоске на потолок, на телефон.) Туда бежать или туда?

В е р а (подает ему тулуп). Поезжай!

И л ь я (похлопав по карманам тулупа, достает пачку денег). Здесь пятьсот. Спрячь.

В е р а. Богатый.

И л ь я. Нищий. Детишек вон двое, а Галина работать с рождения брезгует. (Подумав, забирает часть денег.) Оставим ей двести, а?

В е р а (отдает ему все деньги). Забери, прошу.

И л ь я. А детей кормить? Сколько их у нас, знаешь?.. Молись за нас, Вера. Я скоро! Заберу детей и…

Илья уходит, сталкиваясь в дверях с  К л а н е й  и  А л л о й. Кланя в бигуди и в атласном халате-кимоно с павлинами. У женщин воинственно-растерзанный вид. Кланя угрожает кому-то шваброй. У Аллы скалка, рукав пеньюара надорван, видна ссадина.

А л л а. Я ему звездану! Арти-ист… из дурдома!

К л а н я. Сажай его! Сумасшедший все ж. Жалей-жалей — дожалеешься!

А л л а. А-а, разведусь в четверг — и… (Об Илье.) Кто он?

В е р а (мажет ей йодом ссадину). Художник.

А л л а. Гони ты этих х-художников! (Демонстрируя ссадину.) Художник — во! (С ненавистью изучает потолок.) Арти-ист? Тьфу!

К л а н я. Деньжи-ищ!

В е р а (прячет деньги в шкатулку). Не мои — его.

А л л а. Мой артист хоть бы рублик для смеха принес! Из театра ушел, со съемок сбежал. Иди, говорю, артист, к психиатру и лечись! Представляешь, на елках теперь прыгает… этим: прыг-скок (изображает зайца) с ушами! Больной он, Вер…

К л а н я. Арти-ист! (О Вере.) Спит…

Вера спит, уронив голову на руки.

А л л а (укладываясь с пледом на тахте). Умираю… тоже?!

К л а н я. Выспаться надо — Новый год завтра.

А л л а. Сегодня уже. Мне теперь один праздник — развод!

К л а н я. Эта кого привела — не артиста! (Зевает.) У-оо? (Уходит.)

Алла и Вера спят.

Вечер того же дня. Комната Веры, но уже преображенная по случаю Нового года. Елка и окно в фонариках. Вокруг стола, уставляя его снедью, суетится  К л а н я  в парчовом костюме, в пимах и в бигуди.

А л л а — она в пеньюаре, — напевая, красится перед зеркальцем.

А л л а. «Пора-пора-порадуемся на своем веку!» Верка — тютя: зеркала нормального не купит.

К л а н я. Верка (стучит по лбу) — во! Вер, говорю, а можа, он жулик? Придет он — жди! У нас в депо тоже — поверила одна шоферу: «Я, гыт[1], женюсь». Ладно — поехали. А у ней не дом — магазин «Хрусталь»! Дак он по дороге отбомбился на славу и высадил для смеху в грязь.

А л л а (накладывая грим). «Пора-пора-порадуемся!..» Не, этот не ночной бомбардировщик: деньги оставил — придет.

К л а н я. А придет — я третий лишний.