Людмила Минич – Кровь ниори (страница 9)
– Так ты, должно быть, сын Эт
– Моя мама…
– Ступай… Ступай домой, сын Этоми. Тоска не дает мне говорить, сердце когтями сжимает. А я… не хочу с нее начинать. Когда в другой раз придешь – буду ждать тебя. Приходи, сынок. Непременно приходи!
С тех пор прошло уж цикла полтора, не меньше, но эта встреча осталась в памяти такой же отчетливой, как будто случилась вчера. Леки пришел в другой раз и приходил снова и снова, хотя Виверра уж ничего нового не могла о матери припомнить. Он приходил и слушал ее песни, сказы о былых временах, колдунах, добрых и злых, героях и подвигах, о том, как заговаривать хвори разные да какие травы собирать, как снадобья варить.
Леки ее тоже посвящал во все, что в Кобе случалось, да и у него в душе. Ничего не таил. Да и кому ж рассказать, как не бабушке Виверре, единому родному человеку на свете? Порой он снова заставлял старушку вспоминать о матери. Какой она была, о чем с Виверрой говорила… Та терпеливо, в который раз, начинала свой неторопливый сказ, и вновь перед Леки вставала темноволосая женщина с грустными глазами, которая пела непонятные песни на неведомом языке.
Была она, говорила Виверра, целительницей, только не такой, как сама старая знахарка; другой была ее сила. Однажды набрела она на избушку в лесу, случайно, как и Леки, и стала приходить туда. Сначала часто захаживала, а потом, когда Орт об этом узнал, украдкой, если он целый день в поле проводил. Многие свои тайны открыла она Виверре, многие хвори могла она исцелить. Не могла только себя спасти. Знала, что недолго ей осталось, и просила Виверру сыну о ней поведать.
Когда Орт узнал, что Леки в лес бегает, да не просто так, а к старой колдунье, строго-настрого приказал, чтобы и духу его не было рядом с лесной избушкой. Леки ничего не сказал, а ходить не перестал. И скрывать не стал. Так и сказал, когда Орт спросил его грозно, где он снова шлялся. Ох, Орт его тогда и выдрал до полусмерти, насилу Ювит выходила. И с той поры точно стена между ними выросла.
Леки тогда немногим больше цикла стукнуло, но уже не один черный атай пробежал между отцом и сыном за эти годы. Не суждено стать явью отцовским надеждам: не будет сын его старший знатным хозяином. Хоть и казалось порою Орту, будто первенец его слово какое-то заветное знает, уж больно на его поле все красиво да ладно, пеллит колос в колос стоит, только не лежало сердце Леки ни к ферме, ни к большим отцовским планам. Зачем отцу новые угодья, если поля уже и так обширны и работников в страду нужно нанимать, чтобы их обиходить? И почему амбары ломятся, а путника в доме без денег никогда не приютят? И почему отцу не нравится, что Леки много времени в гончарне проводит, где кривой
Да, многое Орту приходилось не по нраву, и частенько, когда Леки поменьше был, ему ни за что доставалось. Казалось, что парень все назло делает. Но время шло. Только-только Леки свои два цикла минул, и в Кромай, как и много лет назад, пришли шекимы. Как водится, каждой семье пришлось по одному человеку отдать в Айсинскую дружину. Прощаясь с Леки, Орт скрывал свое облегченье. Еще бы год – и Орт-младший, его надежда и опора, мог бы в лучники попасть вместо Леки. Орт скрывал, надо же! Разве мог он хоть кого-нибудь обмануть! Никого не мог: ни Ювит, ни Кесса, ни Орта-младшего, ни самого Леки. В дни недолгого перехода к южным провинциям Кромая тот частенько вспоминал прощание перед отъездом. Оно засело в памяти, как заноза, окончательно отвращая от отца. Крыльцо и мелкий сеющийся дождик; Леки на коне глядит сверху вниз на притихшее семейство; опухшие от слез, невидящие глаза Ювит, стиснутые кулаки и дрожащие губы Кесса; Орт-младший подсаживает к нему на коня мальчонку-Кийта; а в глазах отца – лишь облегчение. Леки тронулся с места во всю прыть. Но не прошло и полугода, как он вернулся, возмужавший и спокойный, и вычеркнул Орта из своей жизни. Второй удар достиг цели.
Первый настиг его, когда Леки едва перевалило за первый цикл. Он помнил, что тогда была середина зимы и, жестоко избитый Ортом, полуодетый, он прибежал по глубокому снегу к Виверре. Что Виверра всю ночь отпаивала его травами и сыпала проклятьями, и вдруг пробормотала, что Орт, змей скользкий болотный, девочку Этоми уже заморил, так и сына ее убьет когда-нибудь. Хоть Леки тогда и худо было, но, услыхав имя матери, он принялся выспрашивать у старушки, что же еще она знает, что скрыла от него. Он так настойчиво и жалобно смотрел ей в глаза, что Виверра дрогнула. Сначала нехотя, а потом все больше и больше распаляясь, она рассказала ему ту единственную правду, которую никто, кроме нее, не смог бы сообщить Леки.
Пришло их в Кобу четверо, все чужеземцы. Виверра ничего про первых двух не ведала, знала лишь, что Этоми была вместе с братом. Брат ее хворал очень, в Кобе ему совсем худо сделалось, а двое спутников слишком торопились продолжить путь, не могли они ждать. Этоми осталась с братом в Кобе, дожидаться их. Она так и не узнала, что с ними сталось, куда сгинули, но вернуться обратно в Кобу им было не суждено.
Девушка была по-своему красива, совсем не похожа на здешних женщин, и Орт, у которого она остановилась вместе с братом, чтобы тот не умирал на шумном постоялом дворе, начал явно приударять за ней. После того как Этоми похоронила брата, она хотела продолжить путь в Эгрос сама, вслед за двумя своими спутниками, и почему она тогда из Кобы не ушла, Виверре ведомо не было. А вскоре стала она женою Орта.
В этом месте рассказа Виверра запнулась и долго сидела молча, а Леки, не дыша, следил за каждым ее вздохом и боялся, что ничего она больше не скажет. Но старушка снова повела свой неторопливый рассказ. Знахарку, Виверру, стало быть, Этоми нашла, когда далеко в лес зашла, и с той поры стала частенько захаживать, пока Орт не запретил. Уже тогда сидел в ней злой недуг, и вышло-то как… Хоть и была мать Леки искусной целительницей, да такой, что самой Виверре с ней не приходилось равняться, не смогла она одолеть эту хворь.
«Может, не хотела?..» – робко прошептал Леки из-под толстого одеяла. «Может, все может, – уронила старушка, – только думаю я, все-таки не смогла. Неужто ради дитятки своего она б не перетерпела? На ноги б не встала?» Вот тогда-то она и сказала старой знахарке, что пройдет время, много лет, и ее сын Леки найдет в лесу Виверру. И никто, кроме Виверры, не сможет поведать Леки о матери, «потому что не останется никого вокруг, кто бы помнил».
На вопрос, почему же мать все-таки не ушла из Кобы вслед за чужеземцами, Виверра сердито проворчала, что не могла, значит, или не хотела… Чего теперь гадать-то, не узнаешь уже правды никогда. И заклинала Леки не рассказывать об этом никому, а Орту особо. Лишняя просьба, тот и так не любил вспоминать об Этоми. «А то, что так скоро она в могилу сошла, так это он, змей, виноват», – были последние слова Виверры в тот вечер, и больше уже никогда Леки не мог заставить ее говорить, как ни старался.
Прошли годы, нет уже старой Виверры, и никто не знает, куда она сгинула. Пришел Леки как-то раз: двери настежь, Виверры нет, книги ее колдовской нет, пусто внутри. Он прождал до темноты, но она не появилась. Он пришел и завтра, и на следующий день, и еще через день, он бродил по лесу и звал ее – никто не ответил. Ее избушка осталась безмолвной и одинокой. Леки присматривал за ней, но со временем она покосилась, отсырела, знать, ушел из нее Виверрин дух. И Леки перестал приходить. Порой он слышал, как в Кобе шептались, да и вслух не стеснялись сказать, что, дескать, сгинула колдунья, туда ей и дорога. Леки только зубами скрипел. Теперь и урожаи обильнее станут, и падеж скота меньше, поговаривали в округе, только это самое лето как раз и запомнилось небывалой засухой да свирепым скотным мором. И за делами насущными почти все забыли о старой колдунье.
Сейчас Леки, потревоженный непрошеным сном, снова вспомнил Виверру. Вспомнил и о том, что после ее исчезновения Белая Птица больше ему не являлась. С тех пор много воды утекло, сердце его ожесточилось, он стал почти спокойным, но угрюмым и чувствовал, что каждый прожитый день проходит для него зря. Лишь поход на шекимов всколыхнул его, но минуло уже больше полугода с тех пор, и воспоминания начали рубцеваться, как старые раны. Он чувствовал, что мог бы начать жить, если бы не эта проклятая Птица!