Людмила Матвеева – Казаки-разбойники (страница 6)
— Кто за тебя спать будет? Тебе завтра в школу не вставать? Ишь расхихикалась!
— Не серчай, Мария, — гудит виновато, но не смирно дядя Шура, — загулял немного, нельзя ж командировкой не воспользоваться. В Киеве у меня семейство, а здесь я холостой парубок. — И снова хохочет своим не комнатным смехом, раскатисто и не к месту: — Ха-ха-ха!
— Ты хоть в Киеве семейный, а другие и дома живут, как в командировке.
«Это она про отца», — думает Любка. Ей уже не хочется смеяться. И дядя Шура стихает. А отец не говорит ни слова. Любке очень хотелось, чтобы он что-нибудь сказал, тогда бы получилось, что мама сказала неправду, что он семейный и они у него есть, мама и Люба. Сказал бы, и сразу бы поверила, с одного слова. Но он не сказал, только повернулся на своём диване. И Любка уснула…
А вот телефон маминой работы, маме можно позвонить, но ведь только что разговаривали. «Точное время» написано в книжке, и рядом номер телефона. Любка набрала номер. Чёткий мужской голос сказал:
— Шестнадцать часов четырнадцать минут!
— Спасибо, — успела пискнуть Любка.
Она положила трубку и опять задумалась. Сидит человек в комнате, а кругом часы — на стенах, на столах будильники, и на каждой руке надеты часы — такая уж у него работа. И кто бы ни спросил, он должен говорить время. И не как-нибудь приблизительно: «Пятый час» или «Скоро три», а точно-преточно, и часы у него никогда не отстают и не спешат. Любка снова набрала номер и поскорее спросила:
— Скажите, пожалуйста, который час?
Так получалось, что они с тем дяденькой поговорят — она спросит, а он ответит. И он действительно ответил:
— Шестнадцать часов сорок три минуты!
А если сразу опять позвонить? Люба быстро набрала номер.
— Шестнадцать часов сорок три минуты! — снова сказал человек, но теперь его голос показался Любке раздражённым. Наверное, думает: «Что ж ты пристаёшь каждую секунду, сказали ж тебе». А может быть, ещё раз попробовать? Он тогда выйдет из себя и рассердится, даже, наверное, начнёт ругаться.
Но ведь Люба далеко, и он не знает где.
— Шестнадцать часов сорок три минуты! — злобно сказал дядька, а больше ничего не сказал.
— Не хочет со мной разговаривать, — вздохнула Любка и снова набрала номер.
— Шестнадцать часов сорок три минуты!
— Врёшь! — крикнула Любка и повесила трубку. Если ему можно говорить «спасибо», то и «врёшь» можно — что же у него целый час всё одно и то же время!
Потом Люба включила плитку и долго смотрела, как накаляется спираль. Сначала она была серая, потом налилась розоватым светом, стала красной, и только потом — оранжевой. И тогда Люба поставила на плитку кастрюлю с супом. Пока он грелся, ждать было скучно, и Люба решила съесть раньше второе. Она пошла в спальню, вытащила из-под подушки широкую кастрюлю, обёрнутую в вязаный платок. В кастрюле оказалось картофельное пюре, пушистое и горячее, и две котлеты. На покрывале под подушкой остался вмятый тёплый кружок. Люба потрогала его ладонью. Потом села на кровать, откусила полкотлеты и жевала, болтая ногами. Потом отнесла кастрюлю на стол, взяла ложку и, стоя коленками на стуле, съела всё прямо из кастрюли, чтобы не пачкать тарелку. На плите забулькал суп, но есть его уже не хотелось. Люба выключила плитку, постояла, полюбовалась, как медленно и красиво остывает спираль: из оранжево-огненной она стала красной, потом вишнёвой, потом мутной, серой. Суп Люба вынесла на кухню и вылила в плошку Барсика.
— Кс-кс-кс-кс… — позвала она, но Барсик не пришёл, только мяукнул за дверью Устиньи Ивановны. — Опять тебя заперли, — сказала Любка в закрытую дверь. — А ты уйди в форточку, я тебе отопру.
Но Барсик не понял. Зазвонил телефон. Мама сказала:
— Пообедала?
Самая лучшая подруга
Любе редко приходится бывать дома — всегда она на свежем воздухе. Но сегодня ей повезло: у неё болит горло.
— На улицу не выходи, — сказала мама, — полощи горло марганцовкой.
Любка вылила фиолетовую марганцовку в раковину, сняла с шеи толстый кусачий шарф и стала смотреть в окно, поджидая Белку. Из окна было видно Белкино окно и немного можно было рассмотреть, что происходит в комнате. Вот Ольга Борисовна встала на подоконник и открывает форточку. Вот слезла с подоконника и пошла в глубину комнаты. Наверное, к столу. Там, наверное, обедает Белка. Ольга Борисовна говорит ей:
«Кушай, Белочка, не торопись, куда ты спешишь?»
А Белка спешит к Любке, они не виделись со вчерашнего дня. Люба садится на диван и начинает листать «Робинзона Крузо»; она ещё летом прочла «Робинзона», но всё возвращается к нему. До чего же складно всё получилось. Особенно нравится Любе перечитывать то место, где море спасает припасы: топоры, бочонок рома, костюмы, сухари, прекрасные ружья и ещё кучу всяких нужных для Робинзона вещей. Почему-то сам список этих вещей, крепких, добротных, приносил чувство надёжности, уверенности, что всё кончится хорошо. Она раскрыла книгу на своём любимом месте: «…я нашёл съестные припасы: хлеб, рис, три круга голландского сыру, пять больших кусков вяленой козлятины. Я нашёл также несколько ящиков вин и пять или шесть галлонов арака, или рисовой водки, принадлежащих нашему шкиперу». В это время в коридоре раздался звонок. Любка побежала открывать дверь, заранее радуясь, что пришла Белка.
Белка снимала пальто в коридоре, топала ботинками, стряхивая снег. А Любка достала из буфета коробку с печеньем, оно называлось смешно и непонятно: «Пети-фур». Мама убрала коробку повыше и сказала, что печенье — для гостей. «Но Белка ведь тоже гость», — подумала Люба, открыла коробку и поставила её на стул возле дивана.
— Знаешь что, — сказала Белка, — меня мама отпустила на сколько захочу. Она будет мыть пол, а я мешаюсь.
Белка осматривалась, вертела головой, коричневые глаза блестели. Люба видела, что Белке у них нравится. И Люба вдруг сама заметила, как нарядно и хорошо у них в доме. Занавески прозрачные, белые, даже голубоватые. На столе твёрдая накрахмаленная скатерть, на полу зелёная дорожка, как трава. На диване вышитые подушки. На этажерке на каждой полке салфетка, постланная углом. И есть хрустящее вкусное печенье «Пети-фур».
— Хочешь, патефон заведём?
— Патефон после. — Белка перестала вертеть головой. — А давай знаешь что? — Она не могла сразу придумать. — Знаешь что? Давай лучше знаешь что? — Наконец придумала: — У тебя есть переводные картинки?
Глаза у Белки чуть косили, от этого Белкин взгляд казался немного неуверенным и просящим.
— Есть картинки. Сейчас принесу воды, а ты доставай из ящика альбом.
Они устроились за папиным столом, Любка лицом к окну, а Белка — боком. Стол был светло-жёлтый из тёплого гладкого дерева, а сверху гладкая холодная клеёнка.
Раньше, когда стол только купили, он был папин, а когда Люба пошла в школу, папа сказал: «Теперь стол будет общий, твой и мой», — и вытащил свои исписанные бумаги из самого большого ящика.
Теперь в ящике лежали Любины тетрадки, гладкие, холодные крымские камешки, подаренные тётей Аней после отпуска. Валялись скомканные разноцветные лоскуты, узкие розовые и красные ленточки от конфетных коробок, сломанные цветные карандаши. Ящик еле открывался. Мама говорила: «Разбери ящик, половину барахла надо выкинуть».
Люба садилась около стола на пол, всё вываливала из ящика и долго перебирала камни, пуговицы, фантики. Оттого, что мама называла всё хламом, вещи казались обиженными и становились ещё любимее, ничего нельзя было выбросить. Всё богатство Люба запихивала в ящик и, наваливаясь плечом, задвигала ящик в стол.
Люба с Белкой раскрыли толстый альбом с толстой бумагой, поставили блюдце с водой. Белка вырезала картинку и опустила её в воду. На мутной голубовато-серой картинке трудно было понять, что нарисовано: не то собака, не то человечек с бородой. Люба осторожно вытащила картинку и прижала к альбому. Потом легко поводила по мокрой бумаге пальцем.
— Тихо, — шёпотом сказала Белка.
— Ладно, — тоже шёпотом ответила Любка.
Почему-то переводные картинки почти никогда не получались. То закрутятся края, то размокнет и слезет вместе с бумагой сама картинка. Любка боялась, что и сейчас всё испортится. Она медленно-медленно стаскивала разбухшую бумагу, бумага сползала, как край занавески. И вдруг на белом листе альбома оказался весёлый, очень яркий блестящий розовый поросёнок с голубым бантом в горошек. Он был как лакированный, ноги у него были тонкие, с аккуратными копытцами на концах.
До чего же праздничной бывает переводная картинка, пока не высохнет! Все краски так весело сияют.
— Вот это да… — задохнулась от восхищения Белка; она зажмурилась, а потом медленно открыла глаза и снова смотрела напряжённо.
Люба так гордилась, как будто это она изобрела переводные картинки.
— Правда, здорово? Правда, какой красивый? Давай ещё!
— Ага. Только теперь я буду пришлёпывать, а ты намачивай.
Любе самой хотелось делать главную работу, но не хотелось спорить. Потому что было хорошо. Хорошо было сидеть с Белкой и знать, что впереди длинный вечер. От печки несильно тянуло теплом, за шторой прозрачно синело небо. Они включили зелёную лампу, круг света лёг на листы альбома, на мутные картинки и на блюдце с водой, где ходили маленькие волны.
— Смотри! — крикнула Белка.
Она потянула бумагу. На листе распласталась синяя бабочка с жёлтыми пятнами. Крылья бабочки были бархатистыми, синими, как вечернее небо, а жёлтые пятнышки горели, как звёзды.