Людмила Макарова – Назад в космос (страница 40)

Как капризна сегодня смерть.

Вокруг нас сияла тьма.

Есть много слов для оттенков выси, нет слова для бездны глубин.

– Отказ систем ориентирования, – услужливо подсказала «Герда». – Старт-пойнт, финиш-пойнт не определяются. До ближайшего масс-концентрата… Отказ систем ориентирования. В доступном интервале свободные частицы не найдены.

– Мы падаем в войд, – Коста смог взять себя в руки, сказал спокойно.

– Похоже, – согласился я. – IRF.

– IRF, – подтвердила «Герда».

Зря. Коста закрыл глаза и отвернулся. А я не закрыл.

Тьма исчезла, в инфракрасном же пространство вокруг напоминало ад. Полупрозрачная, мутная кровавая протяженность, заполненная черными игольчатыми сгустками, тусклая, еле различимая сыпь багровых созвездий вдали, красный лед.

– Отставить, – прошептал Коста. – Отставить…

Сфера погасла, кокпит вернулся в холодно-зеленый, «Герда» любит холод.

– В доступном ареале не найдено свободных частиц, – повторила «Герда».

– Войд. Похоже… дикий синхрон… и мы падаем…

– Вопрос в границах, – сказал я. – Как плотно мы увязли. Судя по фильтрам, плотно…

– Если прыгнуть немедленно, есть шанс, – прошептал Коста. – Поле Юнга не стабилизировалось. Реверс, командир?

У Стаута инсульт. Реверс, реверс, если прыгнуть сейчас…

– Мы не можем ждать восемь дней, – Коста перебил мои мысли. – С каждой секундой вероятность возвращения уменьшается. След остывает, командир.

– Синхрон убьет Стаута.

Мозг вскипит и лопнет. Медицинская капсула, разумеется, воскресит тело. Однако сознание наверняка будет необратимо разрушено.

– Он сам пытался себя убить, – напомнил Коста. – Он проявил малодушие. И потом, он не обязательно умрет…

Коста замолчал.

– Мы можем остаться здесь навсегда, – тихо сказал он. – Навсегда. Ты понимаешь, командир? Здесь.

Рассел-Сетон потратил на войды почти всю жизнь. Двадцать лет понадобилось на то, чтобы добраться до ближайшего, двадцать – чтобы вернуться домой. Десять лет «Мальстрем» висел над бездной Козерога, ощупывал пустоту радарами, покалывал гравитационными зондами, отправлял автоматические станции и настырно слушал тишину. Полторы тысячи исследований, объем информации четвертого уровня, триста двадцать пси-физиков, астрофизиков, физиков пространства, топологов, математиков, интерпретаторов, кибернетиков и философов, к окончательному ответу Рассел так и не пришел. Разброс гипотез, от «карьеров сверхцивилизаций», дыр, возникших при расширении Универсума, до пятна контакта с соседней Вселенной, сам Рассел, кстати, склонялся к этой. Десять лет над краем, но он так и не решился сделать шаг.

А нам, похоже, не повезло.

Подобная ситуация не отрабатывается на симуляторах. Техническая вероятность попадания в войд исчезающе мала, трассеры синхронов прокладываются с учетом всех возможных опасностей. Однако корабли пропадают. Физика пространства в пустотах практически не изучена, предполагается, что темная материя некоторым образом притягивает корабль в момент синхронизации. Возможно, в будущем эта особенность позволит построить устойчивые образцы сверхсверхдальних джамперов, однако сейчас…

Падаем в войд.

– Командир, – позвал Коста. – Прими решение.

Разочаровавшись, уже в конце жизни, Рассел с досадой заметил, что больше всего они напоминают черепах. Тех самых, плывущих через океан. Минули миллиарды лет, черепахи устали и сдохли, и тело их стало рубиновым светом, а алмазные панцири обозначили границы.

Мы внутри мертвой черепахи.

Я спокоен. Я принял решение.

Дзета.

Восемь дней дрейфа.

Дрейф – неточное слово, на самом деле, конечно, падение. Собственно, полет к любому центру массы есть падение, мы падали во тьме восемь дней.

На третьи сутки Коста предложил варианты. «Герде» он отчего-то не доверял и самостоятельно рассчитал возможные алгоритмы вероятного выхода. Я предпочитал про вероятности не думать, задача командира – не забивать голову, а принимать решения. Чем меньше думаешь – тем вернее решение.

Я дежурил. Это бессмысленное занятие, навигационная система не функционирует, в визорах тьма и багровая тьма, я лежал, вытянув ноги, и смотрел во тьму.

– Порой мне кажется, что мы застряли в смоле, – сказал появившийся Коста. – Как муха.

Он занял место пилота, шлем монтировать не стал.

– Как древняя креветка в угле, – сказал Коста.

Коста склонен к банальностям.

– В пределах досягаемости бортовых сканеров масс-концентраты отсутствуют, – напомнила «Герда».

Мы висим в пустоте. То есть, конечно, падаем.

– Я рассчитал. – Коста достал бумагу. – Не все так печально, как предполагалось. Теоретически… технически мы можем прыгать каждые четыре часа…

– Невозможно, – сказал я. – Есть правила.

– Нет правил, командир. Правил больше нет. Прыгать раз в четыре часа…

Коста стал доказывать, что если прыгать с частотой пять раз в сутки, то можно пробить войд за семьдесят лет. Конечно, стоит учитывать среднюю глубину пустоты…

Я слушал и никак не мог понять. Обычно Коста невыносимо серьезен. Похоже, он и сейчас серьезен. Семьдесят лет. Он не шутит.

Синхрон-джамперы имеют неограниченный срок службы. В них нечему ломаться, они способны к самовосстановлению и самообновлению. Внешний корпус выдерживает поцелуй солнечной короны. Системы жизнеобеспечения рассчитаны на двести лет. Энергетическое ядро – на двести пятьдесят полной отдачи. «Герда» – отвратительно вечная машина, семьдесят лет для нее ничто.

Нам по тридцать, мне и Косте, Стаут старше на пять лет, навигаторы всегда старше. Если повезет с вектором, то к выходу в звездное пространство нам будет за сто, на многих кораблях есть кошки. Считается, что это правильно, ведь кошки всегда находят дорогу к дому. Кошкам, как ни странно, нравится космос, они пробираются на корабли и уходят в пространство, чтобы жить меж звезд. Они легко переносят прыжки, кажется, они им даже нравятся, кошки – единственные из земных зверей, переносящие синхронизацию с полем Юнга. Они всегда возвращаются.

На наш корабль кошки не забрались.

– Это невозможно, – повторил я. – Мы не выдержим семьдесят лет. Мы не выдержим даже год.

– Надо чередовать, – возразил Коста. – Четыре синхрон-дня, день отдыха и восстановления… Конечно, мы пострадаем… Но другого выхода нет, командир.

Другого выхода нет.

Коста был серьезен до тошноты. И перепуган до ужаса, я слышу. У Косты на Земле жена и сын.

– Семьдесят лет… – Коста хрустел пальцами. – Семьдесят лет… Мы сможем выдержать… Мы попробуем… Что ты думаешь, командир?

– Если заблудился в лесу – сиди на месте, – сказал я. – И тебя найдут.

Ждать. Абсолютный не вариант. Мы не сможем ждать, нас не учили ждать.

– Нереально, – возразил Коста. – Нас не найдут. И не будут искать, ты знаешь правила.

Разумеется, знаю. Пропавшие корабли не ищут. Наша техника омерзительно надежна, если корабль не возвращается, значит, искать его бесполезно. Значит, он перешел границы.

– У нас нет выбора. Мы вернемся домой, – сказал Коста. – Мы вернемся. Преград нет, для нас нет преград. Для этого понадобится тысяча прыжков – все равно, я готов к тысяче прыжков…

Мы вернемся домой. Для этого понадобятся тысячи смертей. Коста в ужасе, да. Я нет. У меня нет воображения, я не предвижу годы, проведенные в синхронах. Тысячи смертей. Хотя, пожалуй, многовато. На сегодняшний день на моем счету пятьдесят восемь синхронов, пятьдесят восемь смертей, пятьдесят восемь воскрешений.

У Косты примерно столько же, мы с одного курса.

Адмирал Клифф Мо, ветеран Конкисты и командующий Вторым флотом, умирал семьсот двадцать три раза. Со временем привыкаешь.

– Я слышал, Ян Колас выдержал двадцать синхронов в течение трех суток, – сказал Коста.

Ян Колас выдержал двадцать прыжков и ослеп на один глаз, и лицо у него неприятно онемело.

– Ван Остен и затяжной синхрон…