Людмила Лазебная – Душа альбатроса 5 часть. Плоды духа человеческого (страница 8)

– Мы на речку… А как бы нам с вами ещё увидеться?

– Ну, раз так, не буду мешать. Будет случай, увидимся…

София впервые улыбнулась за эти несколько недель, почувствовав облегчение на душе. Но, как говорит народная мудрость: «Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду».

Макар, взглянув радостно на свою лошадку, подмигнул ей озорным взглядом:

– Слышишь, увидимся, говорит… Погодь немного. Сейчас вещи брошу у себя в избушке, да и махнём на реку. День-то какой! Я такую сбрую тебе в подарок привёз, не сбруя, а загляденье! Накупаемся, нарядимся… Ого-го!

Похлопав разыгравшуюся кобылицу по упругому крупу, Макар, чуть прихрамывая, вышел на деревенскую улочку, вдохнув знакомые ароматы цветущих садов и полей. «Вот моя деревня, вот мой дом родной6…» – на память пришли знакомые строчки, которые знал наизусть с раннего детства. Ему снова вспомнился покойный батька и родной донской казачий хутор. «Учись, сынок! В бутылку не заглядывай, грех это! А вот учиться никогда не зазорно. В нашем казачьем роду все к книгам особое пристрастие имеют, в них – мудрость народа. Женись да живи своим домом, когда придёт время… Вижу, вы с соседским Сёмкой Буденным сызмальства соперничаете: кто лучший наездник, а кто шашкой лучше владеет. Наша казачья наука пригодится тебе, особливо, когда будешь на срочной службе. А коли воевать прикажут, так не посрами династию казаков Дунчевых».

Зайдя в свой холостяцкий флигель, Макар с удовольствием отметил чистоту и порядок в жилище, в котором его не было более года. Чистые оконные стекла, свежевыстиранные занавески… На столе, как и обещала барыня Катерина Александровна, стояла покрытая белым вышитым рушником корзинка с домашней выпечкой, ароматным копчёным мясом. Тут же на столе, возле корзинки красовалась «вспотевшая» бутыль с прохладным ягодным морсом, а рядом с ней – расписанный узором, глиняный стакан, поставленный заботливой женской рукой. Глядя на такую картину, Макар почувствовал, что проголодался. Но, не мешкая, поставил на сундук свои вещи. Достал чистое бельё, рубаху, синие, почти новые порты, свой картуз. Затем вспомнил про бритву и помазок, полотенце, отыскал кусочек мыла. Захватив корзинку с провиантом, поспешил в обратный путь. Подходя к конюшне, где его нетерпеливо дожидалась Снегурочка, позвал любимицу привычным ей свистом. Лошадка тотчас выбежала навстречу к другу, весело и грациозно размахивая расчесанным, белоснежным хвостом, искрящимся на солнце. Вместе, как и договаривались, отправились на речку. Заботливо намыв свою Снегурочку, наплававшись, казак переоделся во всё чистое. И всю тяжёлую и давнюю усталость его, как рукой сняло.

После сытного обеда казак занялся, наконец, стиркой своей солдатской формы. Именно в тот момент он и наткнулся на сложенную газету во внутреннем кармане, которую в Хабаровске ему вручил доктор Миронов. «Вот те, на! Забыл совсем! Хорошо, хоть не намочил, не испортил. Ну-ка, о чём тут написано, коли Сергей Иванович эту газету специально для меня сохранил?» – подумал Макар, разворачивая и разглаживая листок газетной вырезки, в центре которой была напечатана фотография бравого молодого мужчины с шикарными усищами. Надпись под снимком гласила, что на нем изображён младший унтер-офицер 26-го Донского казачьего полка Семён Будённый. Сердце Макара забилось от радости. «Вот так да! Только нынче Сёмку вспоминал! Чудно даже. А он тут, в газете, во весь рост пропечатан, да ещё и с конём. Толк в лошадях этот казак знает! Я, хоть и постарше на несколько лет, раньше его на службу пошёл, а глядишь ты, ни усов таких, ни славы не заимел! Он, вишь, ты, с тыща девятьсот третьего в армии. Стало быть, воевал где-то рядышком, в Маньчжурии, и гляди-ко, чемпион полка! Чем это Будённый так привлёк доктора Миронова? Или не он? А, вот, кто… Теперь ясно.

«В семидесяти верстах от Владивостока, в бухте Сидеми расположено знаменитое хозяйство польского предпринимателя, энтомолога, селекционера и натуралиста Михаила Янковского, который вместе со старшими сыновьями занялся разведением ценных пород лошадей для нужд Русской Императорской армии. Коннозаводчики вывели собственную породу, получившую название «Лошадь Янковского». Скакуны превосходно адаптированы к условиям Дальнего Востока. Лучшие представители породы демонстрировались на Всероссийской выставке… В планах Янковских обустройство во Владивостоке ипподрома, где будут проводиться крупнейшие международные соревнования по скачкам…» От чтения газеты Макар разволновался и воскликнул:

– Снегурочка! Вот нам с тобой куда отправиться следоват. При твоих данных можно вывести таких рысистых лошадей, которые все призы завоевать смогут. Эх, война! Война мешает… Нынче же расскажу об этом барыне… А пока, извини! Тебе пора в конюшню, мне на перевязку…

Заметив, как лошадка огорчилась предстоящей разлуке, Макар снова обнял её за шею и ласково произнёс:

– Расстаёмся всего-то до вечера, краля моя. Ты не забыла про свидание и чудесную новую сбрую? – расчувствовавшись, он звонко чмокнул лошадку в ганаш.

В скором времени старший унтер-офицер Дунчев прибыл на перевязку к земскому врачу. Сделав отметку в медицинских документах драгуна, доктор продлил ему отпуск по реабилитации после ранения и дал несколько важных наставлений, после чего Макар, опираясь на костыль, «похромал» к барскому дому. В этот самый момент Маняша, прочитав в привезённой из Орла газете про новый Указ Николая II, решительно заявила о намерении отправиться в Хабаровск к мужу. За этим разговором и застал княгиню Бобровскую Макар. Воспользовавшись благоприятным случаем, чтобы сменить тему, Катерина Александровна радостно поприветствовала бывшего конюха:

– Добрый вечер, Макар! Вижу, что идёшь после перевязки. Побрился и сразу похорошел, помолодел. Гражданская одежда тебе к лицу.

– Здравия желаем, барыня! Спасибо за заботу. А форменную одёжу пришлось всю постирать, сохнет на ветерке.

– Надо было прислуге поручение дать, наши девушки с радостью тебе бы постирали твой мундир.

– Благодарствую, сами привычные стирать-то, не впервой. Услыхал я, барыня, ваш разговор с Марией Павловной и заметил, как вы огорчились. Ваше беспокойство понимаю. Времени на отпуск у меня пока предостаточно, вот и помогу им с дочкой добраться до Хабаровска. Буду их сопровождать, в обиду не дам. Наш царь-батюшка обещал оплатить проезд жёнам раненых военнослужащих из государственной казны…

– Липа меня легко заменит, – добавила Маняша.

Ещё перед родами Марии Павловны в доме княгини появилась новая горничная, которую она пригласила в дом по совету Павла Лукича для помощи по хозяйству. Разговорчивая и степенная, Липа сразу же понравилась барыне. Увидев на пороге жену всем известного великана Петуна, который был незаменимым помощником покойному генералу Бобровскому, Катерина Александровна вспомнила, что в этой крестьянской семье подрастают двое шустрых и смышлёных мальчуганов. Этих детей она приметила на уроках в сельской школе. Стало быть, в горничные Пал Лукич пригласил практичную замужнюю женщину, разбирающуюся в хозяйственных делах. Вспомнила княгиня, уже с улыбкой, как по молодости Липа стеснялась своего полного имени – Олимпиада, которым назвал её в своё время при крещении местный батюшка – отец Василий, известный в округе мудрец и почитатель римского права, проповедовавший, что каждый равен перед Богом, как и перед законом.

Липа в глубине души в свои недолгие молодые годы часто серчала на батюшку. Однако, когда сама княгиня Бобровская распорядилась взять её в барский дом в помощницы к известной всем Маняше, она поняла, что её необычное для деревни имя оказалось ей как раз на пользу. С тех самых пор, когда требовалось, она с достоинством представлялась: «Олимпиада Кузьминишна». Правда, местные крестьяне, как и муж, в глаза её называли с уважением – Кузьминишна, а вот «за глаза» – по-уличному, в Бобровке строгая и справная красавица продолжала слыть как «Липка Петунова». Услыхав с кухни своё имя, Олимпиада Кузминична тотчас возникла на пороге и, улыбаясь, спросила:

– Я тут, барыня, прикажете подавать на стол?

– Всем добрый вечер! Я признаюсь, что изрядно проголодался. Мы с Джессикой и внучком Петрушей нагуляли отменный аппетит после променада по местным окрестностям. Приветствую вновь уже отдохнувшего после долгой дороги Макара Ивановича! – воскликнул граф Гурьев. – Ну-с, голубчик, поведайте нам о своих героических подвигах…

Макар в недоумении опустил голову. А сам с горечью подумал: «О чём же я могу рассказать этому пахнущему духами барину?» Он ярко вспомнил картину того страшного победного кавалерийского боя, в котором два самурайских отборных эскадрона насмерть рубились с драгунскими и казачьими сотнями. В итоге один из японских эскадронов был изрублен на куски. А второй, дрогнув под напором свистящих в воздухе русских шашек и криков «Ура-а-а!», принялся отступать. Но наша кавалерия на полном скаку, в азарте нагнала бежавших. После санитарная команда подобрала только четырёх остававшихся в живых, израненных японцев, которые попали в плен после госпиталя. За этот бой Макар Дунчев получил своего первого Георгия… Посмотрев на барышень, замерших в ожидании его ответа, молодой драгун, улыбнувшись, попросту отшутился: