Людмила Казакова – Сугробы (страница 12)

Появился новый подозреваемый – Игоряша… Парень со странностями, на которого, временами находит дурь. Как выяснилось, именно он заходил к ней последним – с банкой мочи, уж после того, как я проводила ее. Однако достоевщина какая-то получалась – с чего бы ему убивать старушку? Мотивы какие? Ну, во-первых, сама себе отвечала я, заходя на очередной круг, с ним случаются такие, как выразилась Прасковья, "запуки"… И на похоронах его не было, якобы зуб заныл, а может, совесть заныла? Совершил в очередном припадке… Когда-то по НТВ, вспомнилось мне, сюжет был про маньяка, который как раз на пожилых женщин охотился, подкарауливал их возле дачных участков, душил и даже насиловал… Ведь связался же он со старой Ленушкой и сожительствует с ней – отклонение налицо…

Отсюда, из садка, я увидела, как к сараю быстро прошла Прасковья с ведром – кормить куриц. Это важное дело она, к счастью, не доверяла мне. А все-таки интересно, почему она тогда пряталась от меня в сарае? Это ведь была она, кто же еще… – подумала я и в этот момент отчетливо осознала, что все эти мои размышления, какие-то построения насчет убийства, что ведь они как будто… развлекают меня?! И если избавиться от них, выкинуть из головы и признать, что смерть соседки была обычной, никакой не насильственной, то не будет ли в этом даже какого-то разочарования? Не останется ли тогда, без этой головоломки, одна лишь смертельная деревенская скука?

Прасковья меж тем уже выходила из сарая с зажатой под мышкой курицей.

– Вот, еще одна охромела, – сказала она, когда я вышла ей навстречу. – А все Тоська-Шишига, она наколдовала!

Я уже знала, что Прасковья недолюбливала Тосю (впрочем, кого она, "долюбливала"?) и всякий раз, особенно когда речь заходила о курицах, поминала ту самыми недобрыми словами.

– Хуже всякого хорька, эта Тоська, – продолжала она и сейчас. – Шляется по чужим подворьям, по сараям да по наседлам, всякой-то гадости везде накидает. Уж и Ленушка в бане у себя находила – нитки намотаны и соломина торчит, за каменку было подсунуто. Окромя Тоськи, больше некому такое сделать!

Говорила, а сама ловким движеньем перехватила курицу, довольно крупную пеструшку, с сиплым хрипеньем вырывающуюся у нее из-под руки. Подошла к чурбану, что стоял перед сараем на утоптанной площадке – тому самому, на котором когда-то обучала меня колоть дрова… Я поняла, что сейчас он послужит… плахой.

Вот она уже укладывает на него жертву, крепко прижимая, приплющивая широкой ладонью, чтоб не трепыхалась… Круглый куричий глаз, немигающий, черный, с темно-желтым ободком, глянул на меня пронзительно. Я могла бы уйти, моя помощь не требовалась, но точно под гипнозом стояла рядом.

Топор ударил стремительно, точно, и голова – всего-то комочек с открытым по-прежнему глазом – скатилась на снег… А потом случилось невероятное. Обезглавленное тело подпрыгнуло, взвилось и закружилось по двору. Дымящимися струйками брызнула по сугробам кровь…

– Ах, зараза! – воскликнула Прасковья с досадой. – Лови ее скорей, беги, беги туда!

Но я и с места не сдвинулась, изумленно наблюдая, как вспыхивают на снегу яркие, сперва алые, но тут же чернеющие пятна… Разве может быть столько крови в курице? И отчего она так вертится, так долго вертится волчком? Да теперь уж не "она", а какое-то безголовое, ощетинившееся перьями нечто…

Не слушая больше окриков Прасковьи, я бросилась в избу и там поначалу просто сидела на сундуке, чтобы унять сердцебиение. А затем схватила листок с уже начатыми строками и стала поспешно дописывать: "Срочно пришли денег, мне надо скорее уехать отсюда, пожалуйста, вышли… "

Лишь немного поостыв, я смогла подробнее разъяснить ситуацию. Ведь дело было, конечно, не в курице, кровавая расправа над которой лишь подхлестнула меня написать то, что давно уже было задумано: "Она очень неуравновешенный человек, эта самая баба Паня, с ней трудно ужиться." А ведь, и в самом деле, – подумала я, отвлекшись от письма, – она до сих пор не называет меня по имени, разве это нормально?

"Ко всему прочему, – продолжила писать, – она вовсе не нуждается ни в чьей помощи и справляется с любой работой сама. Нет никакой необходимости, чтобы я оставалась с ней и дальше, к тому же здесь мне приходится почти что голодать.

В этой деревне нет магазина, с продуктами туго. Вот на днях умерла наша соседка, непонятно от чего, может, от недоедания как раз. Накануне она жаловалась мне, что нечего купить… – (это я нарочно вставила про Олю, чтобы мать посильней обеспокоилась и не посчитала бы, что я ною от скуки). – Одним словом, странная какая-то смерть. Впрочем, не хочу тебя расстраивать, я-то пока здорова… Как там Гусева, не спрашивала про меня? Передавай привет… "

Запечатав письмо в заранее приготовленный конверт с ромбами "авиа-почты" (только такой отыскался в буфете), я немедля отправилась к Почтальону.

– Ты куда? – спросила меня во дворе Прасковья. Она оттирала снегом окровавленные руки. Умерщвленной курицы нигде не было видно.

– К почтальону, письмо отправлю.

– Вот оказия! Захвати-ка ведро да принеси говна лошадиного! У меня как раз кончилось, а Енька мне обещал.

Да-да, так и брякнула – "говна", не могла культурно назвать навозом, а когда я уже вышла за ворота, крикнула вдогонку:

– Зряшное дело, письмо-то… Не поедет он никуда! Конверт только зря истратишь…

Слова эти, какими бы жестокими ни были, конечно, не остановили меня. И кто бы говорил – то злополучное письмо, которое отправила она сама, благополучно дошло до адресата!

Почтальон жил, как я выяснила еще прежде, на самом краю деревни – противоположном от нас. Пришлось, поэтому, пройти из конца в конец по всей улице, которая показалась мне на этот раз невероятно длинной. А все оттого, что редкие дома разделяли пустыри, образовавшиеся на месте бывших подворий. Черные эти избушки были точно ненадолго уцелевшие зубы в уже почти беззубом рту.

Подступы к последней избе оказались самыми трудными – снег наползал на нее плотными бурунами, даже сомненья взяли, жилая ли она? Однако оттуда, изнутри, донеслась музыка, и когда я, начерпав полные валенки снега, пробралась-таки к крыльцу, то даже определила, что это надрывно хрипела Распутина – "Иг-г-грай, муз-з-зыкант…" Никто не ответил на мой стук, и я вошла так, без приглашения, ведь здесь и не принято было стучаться.

Первое, что я увидела, был носок – толстый шерстяной носок с залатанной пяткой. Вместе с ногой он был выставлен далеко за край кушетки, чуть не поперек двери. Другая нога скрывалась под темным байковым одеялом, под которым и угадывались, уже в целом, очертания лежащего человека – кого же еще, как не Почтальона? Во всю мощь гремела в углу большая старинная радиола, посвечивая оттуда желтой лампочкой (сразу напомнившей мне куриный глаз). В полутьме я чуть было не наступила на какую-то тряпку, валявшуюся у порога. Но тряпка вдруг заскулила и отползла к кушетке – то оказался крохотный щенок.

– Добрый вечер! – погромче сказала я, чтобы перекричать радиолу, хотя был, конечно же, не вечер еще, а просто сумрачный день.

Почтальон не шелохнулся. Одеяло было натянуто до самых темных очков, и оттого неясно было и тревожно – спит он или смотрит сейчас на меня? И рука у него как-то странно свисала, плетью… Я шагнула поближе, наклонилась даже:

– Добрый…

Только тогда он приподнял голову. Стал тереть пальцами очки, не снимая их, и будто не узнавал меня.

– Я принесла письмо, как мы договаривались.

– А-а… – протянул он, нашаривая сапоги, которые стояли тут же, возле кушетки.

Встал и сразу наступил на щенка – тот, взвизгнув, опрокинулся на спину, засучил лапами.

– Так, так, – пробормотал Почтальон, разглядывая конверт, к самым очкам его поднеся. – Марка старая, надо добавить… – пошевелил губами, высчитывая в уме, – надо добавить сорок восемь рублей.

– Я не взяла с собой денег, – опешила я.

– После тогда принесешь. Не забудь, я помечу.

Отряхиваясь от мелких перьев, которые отчего-то сразу, как он встал, разлетелись по избе, подошел к радиоле пружинистой, чуть вихлястой походкой. Склонив ухо, сдирижировал, взмахнул рукой на припеве: "Иг-г-грай, муз-зыкант!", и только тогда убавил, наконец, к моему облегчению, ненормальную громкость – я не терпела ни Распутину, ни песен ее.

На нем надет был сегодня узкий зеленоватый пиджак, типа френча, с туго застегнутыми металлическими пуговицами. Пятерней пригладив волосы, он уселся за низенький столик, который поставлен был поперек избы и являлся, очевидно, чем-то вроде конторки. Во всяком случае я, стоявшая по другую сторону, сразу ощутила себя просителем.

– Ну-с, – он придвинул к себе консервную банку, из которой высовывался одинокий карандаш, и одновременно достал из нагрудного кармана блокнот. – Запишем, внесем, так сказать, в реестр. От-пра-вить пись-мо. Точка. Марку оплатить. А то после не разберешься с делами, за зиму-то столько всего накопится. Одному то, другому это надо… Вот, пожалуйста, – он ткнул черным ногтем в страничку, и в самом деле, мелко исписанную. – Купить таблеток Игорю, оплатить электричество Оле… ага, этот пункт вычеркиваем, потому как ей теперь освещенье не понадобится, а мне, стало быть, одним делом меньше… Далее, Борису Зяблову, проверить оплату обязательной страховки и узнать условия добровольной, с таким сынком-поджигателем всю пенсию теперь ухлопает на страховку. Они тут думают, что я не почтальон, а прямо будто пресс-секретарь какой-то…