Людмила Горелик – Крест княгини Тенишевой (страница 8)
Князь Тенишев к этому времени управлял огромным производством, которое сам создал. В нем были все те качества, которых я не находила у первого мужа – и прежде всего, большое чувство ответственности. Но особенно сблизила нас музыка: он ее любил, хорошо знал и высоко ценил мое пение… Кстати, к другим искусствам он оказался равнодушен. Он только терпел мое увлечение живописью, дружбу с художниками, и все ждал, когда мне надоест – прямо об этом говорил. А когда я начала собирать коллекцию русской старины, я вынуждена была скрывать от него свои покупки: мои артефакты его раздражали, я их от него в буквальном смысле прятала….– она рассмеялась.
Ольга недоверчиво покачала головой.
– Уж так и прятали… Разве можно такую большую коллекцию спрятать?
– Ну, тогда она была меньше. И конечно, Вячеслав о моем собирательстве знал… Но он говорил о моих артефактах, что это старье только пыль собирает.
– Но ведь он был этнограф! – собеседница была удивлена. – Всерьез занимался этнографией! Я даже читала некоторые его этнографические статьи…
Тенишева опять засмеялась.
– Он это не связывал. Этнография этнографией, а старье старьем. Впрочем, его раздражение проявлялось только в шутках, оно меня не обижало. Просто старалась, чтоб ему меньше мои вещицы попадались на глаза. Я их буквально прятала по чуланам и углам! А потом построила Скрыню – поначалу коллекция в ней умещалась.
Ольга кивнула. Этот небольшой красиво стилизованный домик, где первоначально хранилась коллекция, она, конечно, видела. Историю увлечения княгини стариной она тоже знала. Коллекция быстро росла, очень скоро Скрыня стала мала для нее. Уже после смерти мужа, незадолго до событий 1905 года Тенишева построила на участке Четвертинской, почти в центре Смоленска, сразу за Молоховскими воротами, музей – двухэтажный дом под названием «Русская старина». Эмигрировав в период волнений на два года, она увезла коллекцию с собой. Вернувшись, опять разместила ее в музее «Русская старина» и теперь настойчиво предлагает городским властям принять этот музей в качестве подарка Смоленску.
– В те два года, что мы прожили за границей, мою коллекцию несколько раз хотели купить, и за большие деньги, – продолжила Тенишева. – Но ведь деньги не главное! Я хочу чтобы музей остался в Смоленске, передаю его городу бесплатно . К сожалению, князь оказался прав: у меня с этим музеем много неприятностей. Мы вернулись почти два года назад, а я все не могу вручить свои сокровища городу. Городские власти пугает необходимость содержать музей в дальнейшем! Возможно, и мерзкие статьи Жиркевича играют свою роль. – Она тяжело вздохнула и взглянула на настенные часы. – Утомила я вас своими рассказами. Скоро и завтрак!
За завтраком Ольга Георгиевна была молчалива, она размышляла над услышанным. На нее большое впечатление произвели факты из жизни автора, незаурядный характер, который за ними стоял. О коллекции Базанкур и так знала почти все, но история второго замужества Марии Клавдиевны и рассказ о личных качествах князя впечатлили ее. «Он был не только богат, на него можно было положиться во всем! – завистливо думала журналистка. – А вот мне не везет! Я не встретила такого мужчину. Все же я неправильно строила свою жизнь. Я действовала исходя из принципов благородства, а следовало быть более эгоистичной. Я искала работу, и нашла ее. А она искала мужа, и это было разумнее».
Самолюбивая Ольга привычно оправдывала собственные неудачи, представляя себя натурой более нравственной, чем окружающие. Как многие люди, она не замечала или же легко забывала свои поступки, противоречащие придуманным ею в качестве якобы свойственных ей высоким принципам.
В целом попытки княгини сблизиться с понравившейся ей журналисткой через открытый рассказ о себе в тот день не увенчались успехом.
Лексус Петра Алексеевича ехал уже по Москве. Когда пришлось немного постоять в пробке на Садовой, Кружков не расстроился: у него было увлекательное чтение. Начал-то он читать дневник Базанкур по необходимости, однако в процессе чтения автор дневника заинтересовала его не менее самой Тенишевой. Княгиня была ему понятна – во всяком случае, в том, что касалось коллекционирования: у него самого уже возникали подобные проблемы. «Всякое благородное дело наказуемо», – шутил он. Он давно привык, что вокруг много завистников, что даже приличные люди не ждут хорошего от «богачей» (а он знал, что в понимании большинства людей является богачом) и подозревают его, обеспеченного человека (так он сам себя определял) во всех грехах. Именно анатомию извечной зависти бедного к богатому он старался разглядеть в признаниях этой Ольги… Журналистка была явно не глупа и честно старалась анализировать свои (не лучшие, с точки зрения Кружкова) чувства.
Его шофер Гена вновь заправил кофеварку и предложил начальнику кофе, но бизнесмен сделал отрицательный жест рукой: третья чашка сейчас – лишнее. В последнее время приходится следить за здоровьем, годы берут свое, а работоспособность требуется большая, Кружков не собирался сдаваться годам.
Ему нынче пошел семьдесят пятый, Жена умерла три года назад. Сын давно шел своей дорогой, не менее успешной, чем у отца, встречались не так часто, но взаимопонимание сохранили, потому что Кружков-старший не вмешивался в дела сына и давно уже не пытался учить его или воспитывать.
К деньгам Петр Алексеевич относился весьма трезво и во главу угла их не ставил никогда. Он не раз лишался всего и знал, что сумеет восстановить. Возможно, его легкость и удачливость в бизнесе как раз и опиралась на эту глубокую уверенность. Кружков был азартный, но умел удерживать свою азартность в приемлемых рамках. Некоторое время он даже зарабатывал игрой в карты. Игроманом не стал, поскольку обладал устойчивой психикой, однако терять огромные суммы и восстанавливать их вновь привык. Он рассказывал друзьям со смехом, что потери иногда помогают в жизни. Так, жену свою, Галю, единственную и ныне покойную, он вычислил в результате огромного карточного проигрыша. Это случилось почти пятьдесят лет назад, в Сочи, где летом всегда шла большая игра. Он проигрался тогда в пух и прах, у него не осталось ничего, На кону стояли не только деньги, но и жизнь. Галя об этом знала – они приехали в то лето в Сочи в одной компании. И именно после проигрыша он почувствовал ее любовь, понял, что будет ей нужен в бедности так же, как в богатстве. Он тогда отыгрался, конечно, и сумел в положенный срок заплатить долг. И получил не только уважение в кругу игроков, но и прекрасную жену. В последующие годы в делах у него случалось всякое, однако тыл оставался неизменным и прочным. С Галей они прожили вместе сорок счастливых лет. Как человек верующий (а после смерти жены его вера усилилась) Петр Алексеевич твердо знал, что разлука не навсегда.
Его благотворительность в значительной степени подогревалась памятью о Гале. Ему хотелось тратить деньги на хорошие дела. Конечно, разные люди часто обращались к нему за помощью. Кружков прекрасно понимал, что среди просящих много мошенников, и нередко усмехался про себя, слушая их убедительные (и такие одинаковые) речи. Его не смешило и уже не расстраивало, когда в разные годы представители детских благотворительных организаций показывали ему одни и те же фотографии больных детей. Дети эти давно уже выросли, а их трогательные фото все демонстрировались потенциальному спонсору. Еще хуже обстояли дела с помощью немощным старикам или бездомным.
Петр Алексеевич не был лишен эмпатии – напротив, от природы он был добр и сочувствовал другим. Однако, пройдя большую жизненную школу: зная не понаслышке жизнь работяг, с которыми прокладывал трубопроводы в тундре, понимая характеры и риски тех, с кем в странные перестроечные годы создавал подпольные пошивочные цеха, а в лихие девяностые полулегально возил в страну контрафактную одежду и обувь, удивлялся способности и желаниям многих нынешних проехаться на халяву практически без риска. Он прекрасно замечал мелочные обманы просящих. Кружков довольно легко откликался на просьбы. При этом встречи с обманщиками были часты и неприятны. Не имея ни возможности, ни желания проверить кто перед ним, он и деньги давал, и квартиры покупал, и на работу устраивал – жизнь сложна, и он был рад, что обладает возможностью помочь. Однако гнусность человеческой натуры, с которой то и дело сталкивался, не радовала. Разные люди приходили к нему с просьбами, и были среди них мелкие и неблагодарные.
Радость он находил в коллекционировании предметов старины и в церковной благотворительности. После смерти жены это стало едва ли не главным в жизни.
Кстати, трудности княгини Тенишевой, с которыми она сталкивалась при безвозмездной передаче коллекции старины городу, были ему вполне понятны. Сто лет прошло, а у него тоже возникали сложности с дарением предметов старины, в том числе и с чиновниками. С крестом этим, последним, правда, пока не возникало сложностей. Он передал его неделю назад в небольшую церковку на окраине Москвы, и был этому рад. Батюшка, отец Иоанн, радовался тоже, радовались прихожане (передача прошла торжественно). Однако в прошлом году, передавая церкви икону, он намучился – пришлось даже строить для передаваемой иконы специальную часовню.