Людмила Евсюкова – Сиреневый туман (страница 2)
– Учти: мы Лизку в обиду больше не дадим. Будешь дальше выкобениваться, получишь еще больше подзатыльников. Забудешь, как кулаками машут-то.
Растрепанная Лиза с одной стороны облокотилась об дерево, с другой оперлась спиной на чужой покосившийся от времени штакетник. Сидела на пожухлой осенней траве вперемежку с опавшими от ветра листьями, раскачивалась из стороны в сторону, зажав руками живот, и постанывала. Бабы, что постарше, бросились к ней.
– Что, болит? У, изверг!
– Еще как! – Сквозь зубы выдавила из себя беременная женщина и опять застонала.
– Может, ударилась обо что или Степка огрел по животу?
– Хуже, – промычала та сквозь боль.
– Куда еще хуже! Неужто рожать надумала?
– Угу, еще с полуночи. Потому и за Степкой поплелась.
– Лучше б ко мне пришла! Толку от твоего Степана, как от козла молока, – Злобно зыркнула Антонина в сторону, где был до этого Степан.
– Да кто ж знал, – прохрипела через силу Лиза и потеряла сознание. Голова упала на бок.
Нинка, завопила:
– Не умирай, Лизонька! Мы спомогнем, как могем.
Тонька стала трясти безмолвную Лизу за плечо:
– Кума, ты че? Неужто совсем скопытиться решила?!
Та молчала.
Антонина взревела во весь голос:
– Мужики, чего стоим? Кого ждем? Быстро за медичкой: одна нога тут, другая там.
Ответил сосед, чей дом напротив Степкиной хаты стоял:
– Так вона ж уместе с ментом укатила в город. Кажный выходной за развлечениями мотаются ить.
Зашумела, заголосила толпа:
– Что же делать теперь? Одним развлечения, другим хоть волком вой.– Лизка-то в отключке. Может, уже стучится в ворота на тот свет!?
– Да живая она. Живая. Но без помощи того и гляди концы отбросит, – шумно вздохнула Антонина.
– Мить, а Мить! Помнишь, прошлым годом к Петровне с соседнего хутора ты повитуху привозил. А сгоняй-ка за ней, – повернулась к мужу.
– Как пить дать, в гроб сыграет. Вот не было печали, твою мать, – заскрипел зубами Митяй, – так черти накачали. Ну, ничиво не поделаешь. Поехал ужо.
Быстрым темпом он зашагал на подворье, запряг лошадь и вскоре тишина и морозная свежесть раннего утра последних осенних дней наполнились его командами:
– Но, милая, поспешай! Не то горе будет. Дитя погибнет или сиротой при дурном отце останется.
– Бр-р! Посмотри, холодина какая ужо! Неравен час, так и снег повалит. Мужики,
подмогните Лизку-то в дом определить.– Наказала мужикам Тонька.
– А и то, бабе на сносях на земле никак негоже валяться. Можно ить и воспаление
подхватить. И Богу душу отдать тоже.
За время ожидания пообсуждали несносную Лизкину жизнь, тяжелый труд в колхозе, перемыли косточки алкашам да пьяницам, любителям поживиться за чужой счет, рассказали о проблемах в каждой семье и о детях.
Вскоре услышали скрип и звяканье цепей подводы, въезжающей во двор.
– Слава те, Господи, вот и спасительница явилась!
– А и как иначе? Дай-то Бог сил Лизке и дитенку. А-то ить всякое могет быть апосля таких побоев.
Повитуха осматривала избитую Лизу с бессильно свисающими с кровати руками – плетями и рассуждала:
– Если роды начались с полуночи и уже часа два-три баба в отключке, я здесь бессильна. Чем тут поможешь, когда изошла вся кровью и силы на исходе?
Антонина вздохнула:
– Так Митяй где-то с трех ночи таскал Лизу за косы по земле, дубасил и изгалялся, пока не отбили. А когда ушел, уже стонала она. Это часа в четыре, наверно, было. Может, и раньше началось, пока с этим олухом возились, не замечали недуга.
– Теперь уже шесть утра. – Рассуждала вслух избавительница.– Значит, два часа она в забытьи и большая потеря крови.
– Точнее три.
– Два или три часа – не большая разница. Только бы живой до фершалского пункта довезти. Уж помалкиваю про ребятенка. Вряд ли малявка оклемается. Горький вздох ужаса прошелся по толпе у дома от этих слов.
Глава 2. Митяй везет роженицу в больницу
От реки вернулся Сенька:
– Сидит на берегу, судьбу клянет, слезы с соплями на рукава наматывает. “ Что ты за хрень такая?! – Говорит.– Не зря тебя кто-то Члой назвал. Не Вша, не Чаша, а ручеек змееподобный какой-то. Ни рыбы наловить, ни утопиться. И как мы детьми купались в тебе? Тут ведь воды даже под самое “ не хочу» нет.
Бабы захохотали:
– Вот жалость: утопился бы, ослобонил Лизку от рабства, да воды мало. Вот негода какая! – Съязвила Нинка.
– Никто бы и не всплакнул даже. Собаке – собачья смерть.– Послышалось из толпы.
Митяева жена показала в сторону дома Лизы:
– Дык вон уже домой возвертается. Недолго горевал у реки. Такая мразь никогда на себя руки не наложит. Им бы над более слабыми покуражиться, это да. А против себя- ни в жизть.
– Во-во! Правду гутаришь, хуторянка. На любое действие тоже крепкая воля надобна. А он- тюфяк. Силач только против безответной супружницы.
– А чиво ему горевать? Небось, брюхо сыто, в доме чисто, ни слова против никто не скажет. Любовница Оксанка в любой момент к услугам. Напьется и прется к ее дому. Сколько годов колготится с ней ужо?
– Да с тех самых пор, как отворот поворот его сватам дала. Потом уже отец указал на Лизу: не испорченная, работящая, при теле и внешней красе- чем не жена?
Кто-то из женщин спросил:
– Так ить все от зеленого змия проклятущего. Вот бы узнать, какая тварь спаивает мужиков Подгорного и Михайловки, да прикрыть ту лавочку?!
– Дык это Тишки Морозова жена. Они с другого конца села живут, что к хутору ближе. Эта чувырла и гонит самогон на продажу. – Громко вздохнула Нинка.– Вот и роятся мужики у ее дома. Прямо табуном туда прут. И с нашего хутора, и с села, и с Балки.
– Энтот Тишка, что пятистенку нехилую в наши -то времена отгрохал?
– Он самый. Кажный алкаш за бутылку стройматериалы или последние гроши из семьи несет. А что им семьи? Было бы брюхо набито, глаза залиты да хорошо да весело.
И снова запричитали. Тетка Мотря покачала головой:
– За что досталась бедняге такая судьба? Почему страдает от жестокости и несправедливости? С самого ж рождения ей, бедолаге, не повезло явиться на свет у первой гулены Балок- Шурки Ермаковой. Ох и измывалась та над новорожденной. Пойдет на танцы, а ее, еще малютку, дома оставит.
Голос у Ермачихи красивый был, сама, как с обложки журнала. Пляшет, поет, заливается, а дочка изорется уже так, что хрипеть начинает, мокрая, голодная, никому не нужная. А вокруг мамаши кодла пацанов крутится, она с ними по очереди из клуба выходит.
Прибегут за ней соседки по комнате. Начнут говорить:
– Шурка уже три часа прошло, как на танцы умоньдила. Дите орет взахлеб, никто успокоить не могет. Видать, давно есть хочет? Или пеленки поменять надо? А сухие ужо кончились.
Отвечает, как ножом режет:
– Не сдохнет! А скопытится эта обуза, мне только легче станет.
– Мама рассказывала как-то: пришла она с гулек, а дите разрывается до хрипоты, – подала голос Маруся, дочка самой старой бабы на улице. – Шурка как заревет, засовывая грудь в рот малышке: