Людмила Бояджиева – Ядовитый цветок (страница 16)

— У меня для вас печальная новость, сеньор Уэлси. — Доктор замялся. Вы действительно чувствуете в себе достаточно сил, чтобы выслушать меня?

— Что ещё там? — Поднялся на локтях Берт, потянув прибинтованные к запястьям проводки приборов.

— Ваша жена, сеньор… Она будет жить. Но вы потеряли ребенка. Очень сожалею, сеньор Уэлси, но у нас не было ни единого шанса спасти его…

Покидая с Моной клинику, Берт мельком взглянул на роковое окно и похолодел, представив себе, как тяжело рухнуло тело беременной женщины на бетонный навес у второго этажа. Если бы не он, Моны уже не было бы в живых… Но радость не захлестывала Берта. Он никогда уже не будет отцом и вряд ли сумеет вернуть себе прежнюю Мону. Хотя, наверно, её никогда и не было — той окрыленной жизненной радостью, задорной, страстной девушки, которую Берт повстречал в Монако. Врачи установили, что Мона Барроу, перенесшая в детстве тяжелое нервное заболевание, психически неуравновешенна. Негативные изменения, произошедшие под воздействием наркотиков, сделали недуг хроническим, а последствия нервного срыва, по всей вероятности, не замедлят проявиться.

— У вашей супруги возможны рецидивы. Я бы даже сказал, — они неизбежны. — Сказал психиатр. — Бережное отношение со стороны близких, хорошее взаимопонимание с мужем, ну, конечно — постоянный медицинский контроль, могут со временем придать заболеванию вполне безопасную для жизни, вялотекущую форму.

«Бережное отношение», «взаимопонимание» — да, Берт не мог убедить себя в том, что когда-либо был способен дать это Моне. Тем более — теперь, когда он не находил в себе никаких иных чувств к этой женщине, кроме вины и жалости. Глядя в её огромные голубые глаза с остановившимися черными зрачками, Берт видел в них свое отражение — хладнокровного убийцы, монстра, загубившего жизнь любимой.

Но, как ни странно, сосуществование Берта и Моны принесло, наконец, желанную стабильность. Они уже знали, что могут ждать от себя и друг от друга, ничему не удивлялись и ничего не боялись. Приступы депрессии, регулярно сражавшие Мону, сменялись периодами агрессии, сочетавшимися с гиперсексуальностью. Она становилась настоящей чертовкой — опасной, жадной, ненавидящей Берта и жаждущей его близости. В такие дни Мона была ненасытна, возбуждая у Берта какие-то новые ощущения, замешанные на садо-мазохистских комплексах. Отвращение к бешеной фурии, изрыгающей оскорбления и брань, чувство вины перед ней и презрение к самому себе, смешивалось с сильнейшим желанием. Обладая Моной в такие моменты, он уничтожал что-то в себе остатки трепетной нежности, ответственной любви, которые мешали ему жить.

Вытащив Берта из швейцарского санатория, Мона заперлась с ним в гостинице Гриндельвельда. Трое суток прошли как в бреду. От выпитого виски у Берта ломило голову, перед глазами стоял туман. Его лицо покрылось колючей щетиной, от слабости подкашивались колени, но он продолжал хотеть Мону, занимаясь любовью, как одержимый.

Под вечер третьего дня, сжимая в объятиях жену, Берт понял, что она в обмороке. Но не мог вспомнить, как долго он обладал покрывшимся холодной испариной, безжизненным телом.

«Так дальше нельзя. Мы погибнем оба». — Решил Берт, распахивая окно. Прохладный осенний воздух ворвался в душную, смердящую испарениями комнату.

Вернувшись домой, Берт подумал, что жуткие гостиничные сцены скорее всего приснились ему. Бледная, слабенькая, но нежная и робкая, как Гретхен, Мона ничем не напоминала безумную нимфоманку, завладевшую им в швейцарском отеле.

…Они завтракали на террасе, обсуждая перепланировку цветника и необходимую реконструкцию дома. Запертую детскую комнату, о которой они боялись вспоминать целых три года, было решено превратить в спальню для гостей. Мона все ждала появления Мартина, который не появлялся после её попытки самоубийства и последующего лечения в психиатрической больнице. Других гостей, вроде, не предвиделось.

Во время поездки в августе на фестиваль MTV в Лос-Анджелес Мона возобновила кое-какие голливудские знакомства. Но через неделю Берт оказался в больнице и ещё почти месяц долечивался в «Кленовой роще». Отснявшись в незначительном эпизоде, Мона ринулась в Гриндельвальд, чувствуя нарастающую агрессивность. Она регулярно навещала искалеченного мужа и пришла в бешенство, когда бинты были сняты. Он все-таки умудрился ещё раз насолить ей, изуродовав рубцами свое тело. Он решил ускользнуть от её притязаний под прикрытие болезни и слабости.

Мона была готова убить этого человека. Но вечером в ресторане Берт ужинал с другой — с несчастной уродиной, глядящей на него влюбленными глазами. И он смеялся, смеялся так, как уже давно не умел смеяться с Моной! Берт остался мужчиной и этот мужчина мог принадлежать только ей.

В маленьком номере провинциального отельчика Мона взяла реванш за причиненную ей боль. Она стала ненасытной фурией, мечтая умереть в его объятиях. Длительный обморок принес разрядку. Наступил период расслабленного покоя, поддерживаемый транквилизаторами. Мона снова почувствовала себя ласковой женой и заботливой хозяйкой уютного дома, который требовал реконструкции.

— Не беспокойся, дорогой, комнаты для гостей не будут пустовать. Нам надо быть готовыми к встрече с твоей славой. — С обожанием посмотрела на мужа Мона. — Друзья, поклонники, журналисты — обычное окружение спортивных звезд… Кстати, тот симпатичный блондин, что затащил нас пообедать в Лос-Анджелесе и все бубнил про таинственных спутников человека, — он, кажется, собирался писать книгу об автомобилях…

— Да нет, малышка, ты не поняла, не об автомобилях вообще, и тем более, не о гоночном спорте, а о тех роковых машинах, которых преследует проклятье. Моя карьера его вряд ли заинтересует… Тебе подлить молока?

— Пожалуй, этот «рокфор» чересчур солоноват. Надо сказать Карле, чтобы не брала продукты в «Энтоне». Мне кажется, мы можем позволить себе более дорогие магазины. Даже без наследства твоего милого батюшки.

— Конечно, детка. Я получаю достаточно, чтобы не вспоминать об экономии и скаредности моего отца. — Берт порадовался смирению Моны. Обычно она называла старика Уэлси «мерзавцем», «жмотом», «маньяком», помешавшемся на вонючей стерве и выгнавшим из дома единственного сына.

— Ну, я ведь сам ушел. Ушел, чтобы сделать свою жизнь собственными руками. — Говорил он, избегая подробных объяснений.

— Не прикидывайся бескорыстным святошей, Берт, ты получил коленом под зад и вылетел без гроша. Это и заставило тебя вцепиться зубами в глотку удачи… Или, как у вас говорят, «хмельной бабе Фортуне».

… - Интересно, — задумалась Мона, — старик Уэлси знает о твоих успехах или затыкает уши, когда по радио или телевизору произносят твое имя?

— Думаю, его больше интересуют биржевые новости. И, к тому же, в офисе Дика Уэлси телевизор не бубнит с утра до вечера, как у нас. — Он кивнул в сторону дверей, распахнутых в столовую, и вдруг рванулся к телевизору.

— Что случилось, Берт? — Встревожилась Мона, поспешив в комнату. На экране передавали спортивные новости.

— Детка… — У Берта был ошарашенный вид. — Детка, сейчас сказали, что погибла Линда Керри…

— Керри? — Мона сморщила лобик. — Она что, — гонщица?

— Ах, нет же! Помнишь ту даму на выставке, что потом обедала с нами и рассказывала про свой загадочный камень — «бриллиант Хоупа»?

— Да! Она ещё утверждала, что все невзгоды её семейства отнюдь не от камня… И правда… — Мона печально посмотрела на Берта. — Мы не владеем ничем таким, и вот… ну, как-то не все ладится…

— Верно, но ведь её нашли мертвой в собственной постели! В августе она выглядела такой бодрой и совсем не старой… А до этого погибли её муж, сын, сестра… И ведь все они не состояли в «группе риска» и даже не были гонщиками… Мона! — Глаза Берта сузились в темные щелки.

— Что, дорогой?

— Мона, я, кажется, знаю, кто будет следующим… — Берт растерянно потер лоб. — Ты с ней знакома… — Он резко умолк.

— Ну, с кем, договаривай же, черт возьми! — В голосе Моны появились визгливые нотки, и по тому, как напряглись её локти, прижавшиеся к туловищу, Берт почувствовал, что жена близка к истерике. Каким-то невероятно обостренным нюхом она улавливала «горячие точки» в окружающем её психологическом пространстве. И теперь скорее ощутила, чем поняла то, что хотел от неё скрыть Берт.

— Пойдем на воздух, милая. Может, ещё кофе? — Он усадил Мону за стол и придвинул к ней чашку. Сгорбившись над своим прибором, Мона усиленно ковыряла ножом скатерть, не поднимая глаз на мужа.

— Хорошо, хорошо, я все тебе объясню… Там, в санатории у доктора Вальнера, я познакомился с инвалидкой. Ты еще, кажется, приревновала меня к этой девушке, застав нас в ресторане…

— Помню. Нисколько! Жалкая уродина, рохля.

— Дело не в этом, Мона. Сандра — дочь этой несчастной Линды Керри. Именно она наследует «проклятый бриллиант»… И, боюсь, у бедняги не слишком радужные перспективы…

— Думаешь, камень убьет и ее? — Глаза Моны сверкнули радостной мстительностью. Она захохотала. — Это весело, чертовски весело! Ты убил меня, убил мою нерожденную девочку — и ты — любимый муж… Камень убивает обреченных уродин — и он — проклятый! Как, как все смешно в этом сентябре, как много листьев! Какая хитрая нынче осенью смерть…