Людмила Бояджиева – Розовая мечта (страница 44)

— Я не атеист, а безбожник. Это совсем разные вещи. — Вдруг завелся Сергей. Он, казалось, размышлял вслух. — Я не отрицаю какого-то верховного начала над земным бытием — небесного, Вселенского, — не знаю… Не знаю, что это — первичный атом, породивший мир и неведомый излом времени, вселенский разум или некий глобальный компьютер, просчитывающий варианты миров и цивилизаций — не знаю. Да не очень интересуюсь. Однако порой, как и каждый из живущих, ощущаю это могучее Нечто — не умом, нет, не умом. И, увы, не душой… Поскольку в бессмертную душу не верю…

— Нормальная интеллигентская установка. — Успокоил Сергея Толя. — Ты веришь сердцем своим в высшую мудрость, а не в бородатого дяденьку на небесах, правящего людскими судьбами, карающего и вознаграждающего… Даже матерые религиозные философы сегодня уже признают, что идея ада порождение фантазии садиста-маньяка, и никакого отношения к идее божественного возмездия не имеет.

— Не о дяденьке, то есть Боге-отце или сыне или святом духе речь… Ты правильно заметил, Толя, дело в высшей мудрости, справедливости. Некоем глобальном замысле существования человечества. Вот их-то я и не вижу — ни мудрости, ни справедливости, ни возмездия. Как ты помнишь, Иван Карамазов не мог принять идею справедливого Бога из-за страдания ни в чем не повинных людей. — Массивная фигура Сергея вырисовывалась на фоне меркнущего заката. — Он не мог объяснить с позиций веры в Бога-отца и заступника ни одной слезиночки замученного ребенка. А мы благополучно существуем в мире, где истязание человека — невинного ребенка или пусть даже изрядно погрешившего на своем веку старика — норма. Достаточно посмотреть один выпуск теленовостей, чтобы умом тронуться: войны, эпидемии, болезни, катастрофы куски мяса, обломки жилищ, истерзанные останки того, что было рождено для жизни, добра, радости… А мы спокойно ужинаем и при этом — с крестом на шее и с верой в свою бессмертную душу и некую высшую справедливость!

— Ошибаешься, дорогуша моя, человек является в этот мир не для удовольствий, а для страдания. И поэтому-то вся эта красота лишь намекает на возможность совершенного бытия… А мы превратили замысел Божий в сплошную кару и ад. — Толя инстинктивно коснулся груди в том месте, где висел нательный крестик.

Сергей подсел к нему и крепко сжал плечо в дутой изумрудной куртке.

— Кто сделал земной ад, кто? — Я, ты, она? Или миллионы других, рожденных с изначальной жаждой жизни, радости, милосердия, и обреченных на мучения и смерть.

…Мне было лет четырнадцать и я уже знал о конфликте Бога и Сатаны, а также о принципах возмездия за прегрешения, искупления грехов страданием. Моя мать не была очень набожной, но иконку дома держала и тихонько на ночь, думая, что я сплю, шептала что-то горячо и просительно. Может, прибавку к зарплате, а может для меня праведный путь вымаливала…

По голосу Сергея я чувствовала, что он попал на больную тему.

— И вот результат! Твоя мама и мечтать не смела — сынок уважаемый человек, прекрасный специалист, богатей, счастливый семьянин! Ты бы хоть свечку на Пасху или рождество ставил, безбожник… Ну, хотя бы на всякий случай. — Серьезно посоветовал Толя.

— А у Лары на шее синенький брелок с каким-то золотым божеством висит. Она говорит, что никогда с ним не расстается. Это кто — святой дух? Обратилась к нам Ирочка.

— Это Будда, детка. — Нехотя объяснил Толя. — У Лары надежный защитник.

— А я в православной церкви недавно окрестилась. На Октябрьской площади, за худсалоном. У нас в ансамбле все девчонки там крестились. Я даже крестной у Таськи была. И теперь всегда крестик ношу, — она вытащила из-под свитера и показала золотой крестик. — Очень даже помогает. И там, в Стамбуле, и вообще… в личной жизни… А ничего, что он католический?

— Ничего, ничего, детка, — успокоил подружку Толя. — Это уж все равно. Как говорят, «из одной бочки разливают» — что религии, что богов.

— Я не досказал, — спокойно продолжил Сергей, не обратив внимания на треп Толика. — Тогда, в четырнадцать, я понял ужасную вещь. От моей догадки мне стало не по себе и я стал приглядываться к жизни очень внимательно, ожидая, что меня переубедят… Жду до сих пор. Только, видно, зря.

— Так что же все-таки произошло? Что ты тогда понял, муж? И почему я об этом узнаю только сейчас?.. Эх, жены всегда узнают все самое главное в последнюю очередь… Давай, выкладывай начистоту. Я все пойму и прощу. Честно. Присягаю на последних лучах солнца!.

— В нашей компании дворовой шпаны был один гаденыш. Лживый, жестокий, завистливый… Маленький и визгливый… В общем, что называется — ублюдок. Так мы его и звали. Отобрать у старухи кошелек или авоську, которую та волокла из магазина, было для Ублюдка особым удовольствием. Как и мучительство кошек. Да не каких-нибудь, бесхозных, а любимых, бабулькиных. Вот такую отраду одинокой жизни он старался изловить и с отрубленными лапами или размозженной головой под дверь хозяйки подбросить.

— Ой, Сережа, ну к чему это нам сейчас? Каждый уже повидал в своей жизни достаточно жути. Если я начну про больницу рассказывать или Толя про Афган… — Содрогнулась я от пробежавшей по спине дрожи.

— Я объясняю, как стал безбожником, — упрямо продолжил Сергей. Ни балагурить, ни благодушничать он почему-то сегодня не хотел. — Короче, Ублюдок попал под грузовик. И с развороченным брюхом был доставлен в Склиф. День лежит, два, неделю. Врачи удивляются — на редкость живучий паренек попался. Маманя его, работавшая в чистопрудной «стекляшке» уборщицей, явилась в наше чердачное логово и, заливаясь слезами, прямо посреди битого стекла на колени бухнулась. «Сходите, говорит, к сыну, ребята, Христом Богом молю. Он вас кличет». А тетка была никудышная — алкашка и скандалистка первая на весь переулок. С мужем, таким же подонком, чуть не каждый день дралась. Участковый мент к ним чаще деда родного заходил… Не знаю, что нас пробрало — пошли мы в больницу, с апельсинами и книжкой «Петровка 38». Все честь-честью. Вроде даже цветочки прихватили — смех! Дежурный врач нас подозрительно осмотрел и сказал: «Посещения строго запрещены». А потом уже вслед окликнул: «Эй, братва! Давайте живее, пока главный на операции».

И увидели мы его — трубочки, иголочки, бинты… Лицо крохотное, остроносое, как у белки, а в глазах — страх… Такого страха я ещё ни у кого не видел. Хочет что-то сказать, а губы синие-присиние, еле шевелятся. Я нагнулся к нему: «Не дрейфь, скоро будешь мячи гонять». Он посмотрел мне в глаза так, словно узнал разгадку всех загадок и стал самым взрослым и умным. Ему даже удалось оторвать голову от подушки, чтобы приблизить к моему уху пересохшие губы. — «Кошкам очень больно. Я знаю».

Дома я поведал матери о посещении Ублюдка.

— А здесь уже весь двор вздохнул с облегчением: наконец-то, говорят, этого мерзавца Бог покарал. — Сказала мать и почему-то заплакала. — Ведь он этих кошек от зависти мучил… Сам знаешь, какая у Лавкиных семья — что ни ночь — настоящая бойня. Леха старух ненавидел за то, что они кошек любили. По нему-то самому, убогому, пока под колеса не попал, никто слезиночки не обронил, никто добрым словом не пожаловал.

— Так почему же тогда его Бог покарал-то? Почему не тех, кто виноват? — Спрашиваю я маму.

— А нету, сынок виновных. Либо, наоборот, все мы кругом виноваты. Уж и не знаю. Видать, жизнь так придумана…

Сергей смял и отшвырнул сигаретный коробок. Интересно — пустой или едва початый — ведь он уже третий раз бросал и продержался почти год до этих самых швейцарских дней. И вдруг снова — «Мальборо»!

— Так вот. Умер Ублюдок. Но ещё недели две продержался — удаляли у него то почку, то ногу, в которой началась гангрена, — то ещё чего-то… Я тогда просто озверел — понял: нет такого ни у кого права, чтобы человека мучить. Особенно у того, что считается Отцом нашим, заступником, защитников, справедливым и мудрым. Зачем же ты, мудрейший и добрейший, человека зверем делаешь, а потом к нему счет предъявляешь? Это по-нашему называется подставить. И занимаются такими делами самые презренные и никудышные, — он достал новую пачку и с удовольствием закурил.

Все это мне очень не понравилось. Словно не отдыхаем, а прямо на передовой перед боем в окопе философствуем.

— Говорят, кого Господь полюбит, тому и посылает испытания. Как бы душу его тренирует, совершенствует… Мне один знакомый кандидат наук объяснил. — Солидно вставила Ирочка.

— А я думаю, моей мамке и так можно было путевку в рай выписывать женщина кроткая и сердобольная, мухи не обидела, сына-хулигана без мужа на ноги поднимала, интернатских голодных босяков своим харчем подкармливала… И за то ей — опухоль, внутренности пожирающая… Разве мало для каждого из нас просто смерти?!

— Это вот таким безбожникам, как ты, в бессмертие души не верующим, тело свое грешное, бренное в страхе оплакивать предназначается. А человек верующий идет навстречу концу светло и смиренно, чтобы очистившись от скверны, к вечной жизни возродиться. — Елейным голосом проворковал Толик, чтобы мы не заподозрили его в серьезном отношении к своим декларациям.

— Если кому-то вера облегчает существование в этом мире и уход приветствую и поддерживаю. Только это лекарство — не для меня, — не поддержал гаерского тона приятеля Сергей. — Еще тогда, после Лехиной смерти, я понял — нету Отца всевышнего — заступника и благодетеля. Миром правит Сатана… А потом, становясь более взрослым и требовательным, собрал огромное досье злодеяний, преступлений против всего сущего, объяснить которые не могу ничем. Только торжеством хаоса, чистого зла.