Людмила Бояджиева – Лабиринты надежд (страница 44)
— Американцы?! — Тяжело задышав, Валерия Борисовна изогнулась, распуская застежки тугой «грации».
— Да нет же! Он будет работать в Москве. Папа его устроит… — Радость Лары угасала, она начала понимать, что здорово просчиталась. — Не понимаю, почему ты так настроена против него?
— Никогда не думала, что моя дочь столь наивна! — Всплеснула руками Валерия Борисовна. — Хорошо. Допустим, тебе понравился молодой человек, вы весело проводили время, в одной копании… Но почему же сразу — «замуж»!
— Потому что я люблю его. — Насупившись, Лара упрямо смотрела исподлобья на узел кушака атласного халата матери.
— Как?! — Взвизгнула царственная дама. — Ты хочешь сказать… Ты… Она не находила слов, дрожа от возмущения.
— Да! — Лара вскинула голову. — У нас все было. Все…
— Петя… — В полуобморочном состоянии Валерия рухнула на кровать. Позови отца… Нет… Постой… У него будет инфаркт, а завтра серьезное совещание в Совмине… Нет… Нет! — Она разрыдалась, колотя подушку. Уйди отсюда, уйди сейчас же… Дура!
Лара до утра просидела, не раздеваясь, в своей комнате. Вначале она хотела уйти, куда глаза глядят. Пусть ищет, беспокоится, просит прощения… Потом поняла, что дочь министра не может ночью ходить одна по городу и отчитываться о своем поведении участковому милиционеру. Под утро пришло правильное решение — она уедет в Болгарию! Отец сделает визу, Пламен обалдеет от счастья… А потом, потом все как-нибудь утрясется. Ведь обязательно утрясется! А белое платье и фата будут самые красивые. И жених — тоже. Лара достала фото, сделанное камерой Пламена автоматически — они стояли в обнимку на фоне заката, окрасившего море пурпуром. Лара в легкомысленном костюме «рабыни», с развевающейся белой вуалью. Похоже на свадебное фото. — «Все будет хорошо! Люблю тебя, милый».
На следующее утро с Центрального телеграфа Лара звонила в Софию.
— О, это ты!.. — удивился, очевидно, спросонья, Пламен. — Очень, очень рад, бэби! Ты где?
— Дома… Послушай, я, наверно, скоро приеду в Болгарию.
— В Софии будешь? Когда?
— Точно не знаю. Скоро. Мне нужно тебя увидеть!
— Постой, Лара! Весь июнь я в экспедиции. Венгрия, потом Словакия. Снимаем манекенщиц.
— А… Послушай, когда ты вернешься? — Ее голос, звенящий слезами, с трудом прорывался сквозь шумы на линии. Можно даже сказать, что она плакала.
— В августе. Очень хочу тебя видеть. Очень.
— Я тоже… Я страшно скучаю. Кроме тебя никого нет! Понимаешь? Ты для меня — самый главный на свете…
Пламен рассмеялся:
— Это хорошо! У нас будет жаркая встреча. Обичам те. Помнишь?
— Я тоже. Очень, очень люблю…
… «Очень, очень, очень… Слишком много очень. Надо учить болгарский. Мы будем жить и там, и здесь», — думала Лара, бродя по арбатским переулкам. Тихие дворики. скрип качелей, запахи жареной картошки с луком из окна чьей-то кухни. Вот так ходить, ходить вдвоем, целуясь в каждой подворотне, а потом жарить картошку в собственной маленькой квартирке с громоздкой, будто сонной старой мебелью, лежать в обнимку в кровати, разглядывая солнечный узор на прикроватном коврике… Собственно, почему в маленькой, старой? Лучше уж вон в такой «цековской» розовой башне с лоджиями и лифтершей в подъезде или в коттедже на Золотых песках! Пламен прославиться, это неизбежно. Он станет много работать заграницей, разъезжать по персональным выставкам и везде — непременно — с женой!
Сочинять будущую жизнь было чрезвычайно приятно. За неё стоило бороться, идти на открытую конфронтацию. Предъявить ультиматум родителям, потом уехать на дачу к бабушке, поддерживая с отцом и матерью натянуто-официальные отношения. И ждать, пока они не поймут, в чем состоит счастье их дочери.
Оказавшись как-бы совершенно случайно на Киевском вокзале, Лара купила билет до станции Кокошкинская. где находилась дача Решетовых. Сев в электричку, она почувствовала себя совсем взрослой. «Вот так начинается моя собственная самостоятельная жизнь».
Мать говорила по телефону холодно и официально. Она сразу раскусила маневр дочери.
— Если намерена делать глупости, то, пожалуйста, без нашей помощи, объявила Валерия Борисовна. — Образумишься — позвонишь.
Получилось, что ультиматум предъявлен Ларе, и она находится не в бегах, а в изгнании.
«Но не могут же они не понять, как это все серьезно!» — думала Лара, ожидая, что родители сдадутся и проявят желание хотя бы познакомиться с Пламеном. Первым не выдержит, конечно, более мягкий отец.
«Тряпка. — Коротко обозначала характер мужа Валерия Борисовна. — Из него каждый веревки вьет». Лара морщилась — веревки из тряпки — вещь ненадежная и никому не нужная. — «Он лояльный, демократичный и справедливый», — заступалась она. Теперь Лара с полным основанием делала ставку на любящее отеческое сердце.
Возможно, упрямица и заполучила бы тур в Болгарию в августе, если бы в конце июля не выяснилось, что она беременна. Осмыслив симптомы и сообразив, в чем дело, Лара пришла в ужас. Приятельница советовала втихаря избавиться от ребенка. что по тем временам было совсем не просто, тем более, девушке с твердыми моральными принципами. Паника сменилась здравым расчетом. Нет, тайного аборта она не сделает. Выждет до тех пор, пока скрывать положение будет уже невозможно и поставит родителей перед фактом. Жениха тут же вызовут в Москву. И все. наконец поймут сколь жестоко топтали неземную любовь.
Пренебрегая компаниями, вечеринками, Лара сидела на даче и ждала вестей от Пламена. Она часто звонил ему с телеграфа, но застала в Софие лишь дважды. Пламен говорил о том, как страшно занят, мотаясь со съемочной группой по курортам, как устал и как любит Лару.
— Я хочу, чтобы ты приехал сюда, в Москву. Я пошлю приглашение. Ты должен быть здесь не позже сентября, — кричала она через расстояние, казавшееся огромным из-за плохой связи. — У нас… — Господи, но как прокричать это в кабинке телеграфа, под настырными взглядами очереди? — У нас будет ребенок…
— Что, что? Не понял, что будет?
Связь вдруг стала отменной, хоть шепотом объясняйся. Словно они стояли друг против друга, а у Пламена вместо счастливого оказалось ошарашенное лицо.
— Не знаю, что будет. Может, мальчик, может, девочка…
— Ты шутишь? — Наконец-то он замер от радости.
— Нет. Я пришлю вызов, жди.
— Люблю тебя… — по русски пробормотал Пламен. — Жду.
Когда Лара объявила матери о своем положении, та, постояв в оцепенении, залепила дочери звонкую пощечину и закрылась в спальне, откуда вела телефонные разговоры до самого вечера. На следующий день мать повезла Лару к своему врачу-гинекологу и получила подтверждение: беременность двенадцать недель. Первый аборт — явление нежелательное.
В машине Валерия Борисовна прошипела, не глядя на дочь:
— Если ты все же решила окончательно изгадить свою жизнь, то я тебе это не позволю.
— Мама, я намерена родить ребенка от законного мужа. Он тоже хочет этого.
— Он хочет? — Валерия расхохоталась. — Отец получил ответ на запрос о фотографе Бончеве. Он живет в одной квартире с бывшей женой, какой-то… какой-то шлюшкой. У него нет приличного образования, постоянной работы. А главное… — Валерия торжествующе посмотрела на дочь. — Такие, как ты, у него каждую ночь меняются.
В субботу Решетовы принимали чету старых знакомых с сыном. Валерия Борисовна лучилась обаянием, гости пришли в восторг от тостов министра и красоты его дочери. Молодой человек — гений шахматных турниров, не отрывал глаз от тарелки.
— Я его сразу вычислила! — Сказала Валерия дочери, проводив гостей. У меня голова — Дворец съездов! Парень был с тобой в «Спутнике» и страшно влюбился. Розочка — очаровательная интеллигентная дама — так прямо и говорит: Сына будто подменили. Ночами не спит. стихи пишет. Милый, скромный, совершенно несовременный молодой человек. Знаешь, — она обняла дочь впервые после размолвки, — Зиновий чем-то напоминает мне папу. Он был точно такой же, когда мы познакомились…
— Да у нас с этим Зиновием ничего не было! Даже каких-нибудь симпатий! — Взвилась Лара, припомнив, однако, как покрывался ярким румянцем шахматист, оставаясь случайно наедине с ней.
— Не было — так будет. Зиновий Костержец — вполне приличная партия. Я выясняла, — они украинские евреи, вернее, украинцы с латвийской примесью. В общем, русские. Перспектива чемпиона мира! Это завидное положение.
— Мама, как ты можешь! — По щекам Лары побежали частые слезы — Я не люблю его!.
— Я все могу, когда речь идет о счастье моей дочери! А ты, дорогая моя, ещё сама не знаешь, о чем берешься судить.
… Молодых расписали во Дворце бракосочетания. Все было так, как мечтала Лара — восхитительное платье из французских кружев, потом ещё одно — атласное голубое для ужина в «Метрополе». Был полный зал гостей, специальный оркестр, море цветов и крики «Горько». Вот только страшно хотелось плакать или вовсе выкинуть нечто невообразимое — объявить присутствующим, что брак фиктивный, убежать из ресторана, из дома, из страны… Но куда? Мысль об изменах Пламена сводила Лару с ума. Вероятно, мать была права — болгарский красавчик мог бы жениться на дочке московского министра, но вряд ли оставил бы свои богемные привычки.
— Я не смогу приехать в августе, — сказал он ей в последнем разговоре, когда Лара хотела уже рассказать про затеваемый родителями брак.