Людмила Белаш – Имена мертвых (страница 54)
«Хочу… умереть… не могу… больно…»
«Это пожалуйста. Умри», — Мигель не успевает поднять оружие; рука Пабло выбрасывается вперед, и «хеклер-кох» выплевывает пулю.
Он жмет и жмет на спуск, рассыпая пули веером; он даже не целится, а как бы разгоняет мух перед собой. Стреляют и по нему — суматошно, беспорядочно; пули вырывают из тела Пабло ошметки плоти, валят наземь, добивают его, лежачего, но терминадос видят, как мертвец, не обращая ни на что внимания, перезаряжает свой пистолет. На лице — ни гнева, ни боли, ни злобы. Он не живет, а действует, как заведенный механизм, и это равнодушие к помехам — ужаснее всего; оно парализует волю.
«Полковник! — хриплый рев прорывается между выстрелами. — Дон Антонио!! Письмо-о-о!..»
Стрельба стихла, бойцы расступились. Нечто, похожее на Пабло, заковыляло к главному зданию асьенды.
Больше никто не осмелился заступить дорогу мертвецу.
Врач, что пользовал дона Антонио, шмыгнул в сторону, едва увидев, кто пришел. Тихо воя, отползла индейская служанка, смазывавшая сеньору язвы на животе.
Но немощный дон Антонио не струсил. У него даже достало сил держать на весу пистолет.
«Пулю в лоб, — пообещал он вошедшему неожиданно окрепшим голосом, — если ты попытаешься…»
«Нет, — выронив „хеклер-кох“, страшилище, все меньше напоминающее человека, разорвало штанину и с хрустом отлепило от бедра конверт. — Вот. Это… вам».
Дону Антонио показалось, что когда покрытый гнусной слизью конверт коснулся его пальцев, между бумагой и пальцами мелькнула колкая, острая искра.
Тот, кто раньше был Холерой-Пабло, рухнул у кровати и стал стремительно изменяться, будто решил наверстать за минуты все то, что должно произойти с человеком в несколько недель после смерти.
«Люди, мы прокляты! мы все прокляты!., надо бежать отсюда! Неотпетый на наши следы наступал, в дом вошел!!.»
«Замолкни, ты, кликуша!!» — Дьего ударом в лицо сбивает крикуна с ног, пинает его, но этим панику не остановишь. Не помогает и то, что смрадные останки Пабло спешно выволокли за ограду, облили бензином и сожгли.
На следующее утро на асьенде недосчитались дюжины мужчин; с ними сбежали их женщины. Кроме того, один выстрелил себе в голову, и удавилась индианка, что прислуживала полковнику; никто не сомневался, что Пабло позвал их за собой в ад. Тотчас возникло поверье — «Пабло будет каждый день кого-то звать, в четный день — двоих, в нечетный — одного». Всем понятно, что Пабло принес приглашение от сатаны; такой видный и жестокий человек, как дон Антонио, непременно будет лично приглашен Рогатым в пекло — такое у Рогатого особое уважение к богатым и немилосердным сеньорам.
Через день исчезло еще десять человек, плюс один вообразил, что слышит из-под пола голос Пабло: «Хосе, я жду тебя, что тянешь?», и в отчаянии решил, что сегодня его очередь, чем надежно подтвердил поверье.
Дальше побеги стали реже, потому что людей на асьенде осталось меньше.
Наконец у ворот прозвучало: «Добро пожаловать, сеньор Гефенейдер. Дон Антонио ждет вас».
Дон Антонио пристально разглядывал немолодого, но полного сил рыжего здоровяка, который, удобно разместившись в кресле у его ложа, выбирал в ящичке сигару.
«Десять миллионов, да?»
«Я мог назвать и втрое больше, дон Антонио. Дело не в цене, а в факте уплаты. Удобство цивилизации в том, что вы можете расплатиться, не покидая асьенды, а я смогу убедиться в этом».
«Я не хочу ждать. Давайте сразу к делу».
«Понимаю. Так вот — мне нужен человек, достаточно молодой и здоровый. Я перекачаю в вас его жизнь — и все. Операция займет минуты две-три, не более».
Полковнику такой подход понравился. Деловито, конкретно и без разглагольствований о морали. Он вспомнил об индейских щенятах в подвале. И пожалел о Мигелито — такой донор ни за грош пропал!..
«Девочка или мальчик — все равно?»
«О нет, дети не годятся. Лучше что-нибудь повзрослей, лет двадцати, и… непригодное в хозяйстве. Калека с кривой ногой, слепой или горбатый».
«Такие у нас долго не живут. Я не о том — пол имеет значение?»
«Нет».
«А слепота? — Полковник пошевелился в постели. — Слепота ко мне не перейдет? Вы сказали — „здоровый“».
«То есть без врожденных болезней, сокращающих продолжительность жизни. Подыщите несколько кандидатур, я осмотрю их и выберу то, что подходит для работы».
Полковник смежил веки. Дети отпадают, ну и ладно.
«Приведите Чико».
«Он дурак, — пояснил дон Антонио, пока исполняли его распоряжение. — Бойцы прикормили его для потехи… очень смешной дурак, вот увидите… Чико! скажи „гав-гав“!.. Ну как, сойдет?»
«Да, — думает Герц, неторопливо потирая руки, чтоб размять их, приготовить к трансплантации потенциала, — чем жить, как прирученное животное, лучше не жить вовсе. Мир без него не оскудеет».
«Прикажите постелить здесь пластик, чтобы не запачкать пол… Не бойся, Чико».
«Скажите, это больно?»
«Неприятно. Но терпимо. Велите никому не заходить сюда, что бы ни случилось».
Завершив процедуру, Герц некоторое время сидит, прикрыв глаза, и дышит глубоко и медленно, постепенно изгоняя из ушей истошный вопль Чико, переходящий в гаснущий стон, и пульсирующий визг полковника, похожий на крик раненого ягуара. С каждым вдохом снимается часть тяжести с души.
«О-о-о-о… д-д-дьявольщина… — Дон Антонио смог наконец расцепить стиснутые судорогой зубы. — Ты… почему ты не сказал, как это будет?!..»
«А что бы это изменило, полковник?..»
Сеньор Оливейра как проснулся от мучительного, бесконечного кошмара, но пробуждение было настоящей пыткой — его заставили пролезть через игольное ушко, насильно пропихнули сквозь него, сдирая шкуру и сминая внутренности; трещал, раскалываясь, череп, а кишки выдавливались через глотку.
Хотя… не так уж плохо это кончилось! Он с изумлением осмотрел себя — разгладившаяся кожа, окрепшие мышцы, упругий живот без мерзких желваков! И голос! Он не шептал злым сухим языком, он говорил в полную силу, сбиваясь на привычный рык!..
«Ого!., кажется, я здоров!.. Тьфу, чем воняет?!.»
«Это Чико так пахнет».
«Ну и пакость. Эй! Карлос, Пио!.. Убрать отсюда эту гниль. Чего вытаращились?! Живо!.. Да, наделал переполоху ваш почтальон, сеньор. Людишки драпанули со страха, утку стало некому подать… Однако и это на пользу — сразу выяснилось, кто слюнтяй, а кто настоящий мужчина. Можно подумать, мертвяков не видели. А хоть бы и бродячих! здесь, в сельве, всякой нечисти хватает».
Бойцам и тем немногим, кто остался на асьенде, радоваться бы, что дон Антонио вновь стал удальцом, как прежде, но Васта Алегре словно накрыла незримая тень. Карлос и Пио, что привели Чико к полковнику, божатся, тихо и сбивчиво рассказывая: «…и входить запретил, а после в его спальне закричало, закричало, но это не человек кричал, а из щели под дверью гады лезут! И Чико, бедняга, весь гадами изглоданный, лежал ничком, а полковник, Христос свидетель, стал толстый, румяный, как кровью напился, и тот рыжий смотрит страшно и молчит…»
Дьего, ставший командиром после гибели Мигеля, пригрозил, что сам пристрелит всякого, кто вздумает сбежать. И все же двое убегают.
Комиссар де Кордова (ему пришлось чисто выбриться и снять любимые очки, чтобы не опознали на асьенде) не видел дона Антонио больным, поэтому облик бодрого полковника его не слишком удивляет. План Гефенейдера по-прежнему представляется ему очень рискованным, но он сам вызвался сопровождать израильтян на Васта Алегре, чтоб поучаствовать в акции, и решил, что приват-доценту можно доверять. Клаус и Вилли, помощники Акселя, выглядят надежными и решительными парнями; в их повадках чувствуется богатый опыт.
Перечислив плату за лечение на счет Акселя Гефенейдера — банк подтвердил, что перевод совершен, — дон Антонио приглашает гостя-благодетеля обмыть сделку. Тот соглашается, походя велев своим слугам: «Готовьтесь к отъезду».
«Ну, ваше здоровье, сеньор!.. А как насчет молодости — можете вернуть?»
«Увы, нет».
«Жаль! Было бы неплохо скинуть с плеч лет тридцать и покуролесить снова… Признаться, я удивился, что вы не просили договорчик кровью подписать… Ха-ха-ха! Давайте-ка начистоту — сотрудничаете с Рогатым? Да не тушуйтесь, мы свои люди, поймем друг друга… Не хотите — как хотите, это ваши тайны. Но медицинская услуга мне понравилась.