Людмила Белаш – Имена мертвых (страница 50)
— Пообедаем в «Тройке», я угощаю, — Марсель шуршала веером купюр. — Расстегай и солянка с грибами!
— А где это — «Тройка»? — полюбопытствовала Ана-Мария.
— На улице Рождества, рядом с мостом Цезаря. Ты там не была? шикарный ресторан! вечером там играют на ложках и на балалайке — это вроде банджо…
— Я не бываю в тех местах. У вокзала сажусь на «девятый» трамвай — и до стадиона.
— Ну значит, Киркэнк ты знаешь — там на Лассара тоже есть одно местечко…
— Нет, я к реке хожу, в студенческий центр…
— А танцуешь — в Заречье? — Шариковый снаряд на руке Аны-Марии намекал на ее знакомство с нравами рыночного района в Монгуардене.
— Раньше иногда и там бывала. Но мне больше нравится Арсенал по выходным — он спокойней.
— А «гвардейцы» не достают? могут посчитать за гуннскую девчонку из «Азии» — они заводских и гастарбайтеров не любят…
— Ха! мне сначала сказали: «Ты, китаеза, катись отсюда»; ну, и я им кое-что сказала; я знаю, как с такими говорить — у себя в Сан-Фермине я тоже танцевала.
«Ана-Мария, не говори никому, чья ты дочь».
«Да, сеньор, она круглая сирота — и отец ее умер, и мать умерла, всех Господь прибрал. Вы уж запишите ее в вашу школу, сеньор. Да, деньги у нас есть, сеньор, мы будем платить — она умненькая, надо бы ей учиться грамоте и всяким наукам. Да, мы знаем, сеньор, ни к чему женщинам науки, святая правда, сеньор, это вы верно сказали, очень правильно — но вот хочется, чтобы она из школы пошла к причастию, в белом платье, с бантом и свечкой, то-то ее покойные родители порадуются!.. Спасибо вам, сеньор, большое вам спасибо, век будем за вас Бога молить. Иди, Ана-Мария, не бойся, мы будем навещать тебя».
«Не давай себя в обиду».
«А-а-а! сеньор учитель, она меня ударила-а-а! За что? ни за что! я сказала, что она
«А чего она дерется?! а укусит — вдруг она бешеная? Пусть не лезет!»
«Давай дружить, а? моя мама — кабокло, дед по матери — индеец, а отец — слесарь, в тюрьме сидит; у него отец был черный из Форталезы, а мама индуска. Если кто вякнет, что ты дикая — ты мне скажи, я капоэйру знаю, кого хошь изобью. А ты по-индейски драться умеешь? покажь, а я тебе тоже приемчики покажу. За что в тюрьме? а он из профсоюза, Левый, ему политику пришили. За меня профсоюз платит. А эти все — дерьмо, буржуйские детки. Знаешь, кто я?
«Сеньор учитель! сеньор учитель! а Роке Гонсалвеш и Ана-Мария… в подсобке, я сам видел!»
«Это тяжкий грех, дети мои. Покайтесь чистосердечно».
«О пресвятая Дева Гваделупская! эти метисы зреют так рано, а индианки… и грудей-то нет, а уже разжигает их бес сладострастия. Сводите ее к гинекологу, пусть он даст заключение. В нашей школе не должно быть беременных».
«Жених и невеста! жених и невеста! Роке, она тебе кучу самбо нарожает! когда ваша свадьба? Эй, курчавенький, не вешай нос!»
«Нет, хвала Господу, все благополучно. Но мы напишем в лицей, чтобы девчонку держали на привязи — в ней бес сидит. Дитя природы! голова умная, а повадки самые лесные…»
«Ана-Мария! салют! как нашел? ха, Сан-Фермин большой, да и я не маленький… в институт готовишься? о, ты далеко пойдешь… а то давай прошвырнемся? „пепси“ выпьем, спляшем, по капачо схрумаем… Нет, я в мастерской, учеником, по стопам папаши. А он помер; написали — от камней в почках… знаем мы эти фокусы, камнями по почкам… ничего, припомню я им эти камешки. Ну что — пошли?»
«Эй, кампа! а твой Роке не придет. Замели его, вот почему. Мутил воду — и домутился. А со мной не хочешь?.. о! а! м-м-м… тв-варь, паскудина…»
«Что, схлопотал? а еще разок?»
«Топай, топай, обезьяна индейская! жди своего ньянгару!»
«Да пустяк, Ана, всего четыре шва и наложили. Пройдет; мы, Гонсалвеши — живучие. Слушай, у вас в лицее есть ксерокс? а можешь отшлепать одну бумаженцию? хорошо бы сотен пять… бумагу я найду».
«Кто у вас работает на копировальной машине? ах, доступ свободный… кругом экстремисты, коммунисты и партизаны, а в вашем лицее, сеньор библиотекарь, я вижу преступное легкомыслие. Наш эксперт установил, что эта макулатура печаталась на вашей машинке. Что?! вы это бросьте — „в полицейском управлении тоже есть…“ У нас дисциплина и порядок, а у вас публичный дом. Я вас не оскорбляю, я при исполнении. Заткнитесь! Не орите на меня!! Сержант, выкиньте эту вонючку! я тебе покажу „произвол“!., к черту понятых, без них обойдемся… Смотри, студенты-студенты, а какое подполье развели! вот где гадючье гнездо настоящее…»
«Куда-а? а может, останешься? ты не думай, конспирация на уровне — с собаками не сыщут… Я понял — учеба… на инженера-химика? почетно! а возьмут? после коллежа… Лады, в Европу так в Европу. Не забывай. Если писать будешь, пиши на адрес Матео — я на нелегалке».
— …зауважали, больше не нарывались. Эти «гвардейцы» — немного более приличные ребята, не то, что за рекой. У рынков — это как наша Калье Реал — много шпаны, а в Арсенале — весело, но чисто.
— Да, там можно показаться… А я больше ходила на Рестегаль. У тебя есть парень?
— Что за вопрос? — вмешалась Долорес. — Если позволите присоединиться, то я скажу вам из Писания: «Не хорошо быть человеку одному», то есть без пары нельзя, но почему вы мне — а я вам как мать — ни одна не показали своих кавалеров? я уверена, что вы правильно себя ведете, и в этом смысле спокойна, однако я бы хоть посмотрела на тех, кто целует моих девочек.
Ана-Мария весело фыркнула, хитро улыбнулась и Марсель:
— Ну, может, когда-нибудь…
За четверть часа мунхитская электричка донесла их до Дьенна. Когда проехали Восточный мост, Марсель с полминуты не отрывала взгляда от домов по левой стороне — рядом, совсем рядом была Арсеналь-плац, на короткий миг промелькнули в просвете между домами угрюмые стены Арсенала, и Марсель отметила, что чувства, одолевавшие ее, ослабели, и само сновидение стало блекнуть, размываться в памяти; оставались лишь самые яркие впечатления — оргия в горах, засада на шоссе, прощание… Как бы еще увидеться с Касси и его девушкой?..
Они сошли у площади Оружия и направились к центру по Анонсиэль. Это слегка обеспокоило Долорес — путь вел на кладбище Новых Самаритян, а ей почему-то казалось, что визит Марсель на свою могилу может плохо кончиться. Она уже хотела предложить иной маршрут, но тут Марсель приглянулось маленькое каффи «Леонтина», где можно было достаточно долго и незаметно посидеть, и где, конечно, была пара телефонов в полузакрытых кабинках. Три заговорщицы заказали по порции сосисок и по стакану лимонада, чтобы не выглядеть здесь посторонними. Закусывая, они обсудили детали; наконец Ана-Мария пошла к стойке, купила десятка два телефонных жетонов и отправилась звонить.
Глядя, как за темным стеклом кабины Ана-Мария набирает номер, Марсель ощутила, что скрытое напряжение опять берет верх; преодолевая соблазн тщетного наблюдения за Аной-Марией, она отвела глаза и стала рассеянно озирать интерьер каффи. Редкие посетители звякали стаканами, слышалось тихое царапанье вилок, оживленные разговоры за столиками сливались в неразборчивое сплетение слов и возгласов, кто-то показывал пальцами — еще пару пива! юнец с торчащими вихрами кормил из рук довольную девчонку, а та игриво пыталась откусить побольше.
— Выпьем еще? Я возьму апельсинку, а ты?
— Пожалуй, — кивнула Долорес, и Марсель подозвала официантку.
На дисплее у Клейна заряд Марсель мерцал круглым пятнышком в районе улицы Анонсиэль, на дистанции 4207 метров; наблюдатель дважды изменял масштаб в десять раз, пока пятно не наложилось в схеме на четко определенный дом.
Удар, еще удар.
Молодой человек с размаху бьет молотом, рассыпаются куски. Рядом с ним сотни таких же безликих людей бьют кто кувалдой, кто киркой, кто выламывает кирпичи голыми руками. Кран поднимает целые блоки, густо клубится пыль.
Рушится Берлинская стена.
Начинается новая эра.
Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев с мягкой улыбкой беседует с «железной леди» Маргарет Тэтчер, урожденной защитницей свободы капитала. Кажется, они сейчас нежно возьмутся за руки и заворкуют, как влюбленные голубки.
«Невиданно! Колоссаль!» — кричат газеты.
Клейн не отрывается от телевизора, даже ест перед экраном.