Людмила Белаш – Имена мертвых (страница 34)
— Знаешь, — невинным голосом ответил Аник, — я с ней не спал, чтобы узнать, какая у нее татуировка — бокаро или амаконас… и в щелочку не подглядывал, пока она переодевалась.
— Следопыт Кожаный Чулок, — гудел Клейн себе под нос, — Зоркий Сокол, твою мать… Студенточка, смугляночка — ага, и с пушкой…
— Ты тоже молодец — что ты бросился на нее?
— Сам говоришь — привычка… она наметилась стрелять в Марсель.
— Как ты-то не выстрелил…
— Вот и я удивляюсь. Наверное, подумал: «Ну, хлопну я ее, а что потом?»
— Это верно… Как рука — ничего?
— Заживает уже.
Две ампулы из аптечки Аника здорово подхлестнули в Клейне процессы регенерации, и без того довольно быстрые у воплощенных; не окажись у Аника аптечки — впрочем, у него карманы всегда набиты предметами первой необходимости, — он бы промаялся с рукой до завтра. А так — глядишь, к полуночи и затянется. Клейн за какой-нибудь час сильно осунулся; в первую очередь восстанавливалась потерянная кровь, а раньше того — объем крови, для чего организм спешно гнал в кровеносное русло всю не слишком нужную жидкость из тканей. Неповрежденной рукой Клейн опрокинул в себя несколько банок тоника — жаль, напиток без соли.
— Что это? гнильем пахнет…
— А ты забыл про мышку?
— Разрядилась, бедная…
«Прокол, — думал Аник, — прокол капитальнейший… Достанется нам от шефа. Но кто мог знать?! из какого она племени — в документах не указано. Ана-Мария Тойя — возраст, подданство, все. Студентка нефтехимического коллежа. Ну даже если бы я выяснил, что она алуче… а что алуче четыре племени, это есть лишь в справочниках, мелким шрифтом. И не все алуче боевые; надо знать район и с кем район враждует — с правительством, с наркосиндикатом или с землевладельцами… Нет, моя совесть чиста. Я и в компьютер „имми“ проник, чтобы собрать о ней сведения — ни слова об алуче, одно участие в запрещенном студенческом движении… Одно кстати — за пальбой Марсель в дом без мыла проскочила. Это хорошо. Все остальное плохо».
Уже почти у дома Аник еще раз включил радар на поиск объекта Радио-3. Дисплей быстро выдал результат локации: «Объект в секторе север-восток-восток на отметке 68 градусов, дистанция около 18 километров».
Объектом Радио-3 были часы Аника. Раз в секунду они подавали сигнал, позволявший их запеленговать; перемещая радар, легко было вычислить, где находится объект, а дисплей показывал положение его на карте.
Пока часы на руке Марсель, найти ее будет несложно. Плохо, если она снимет их и забудет надеть; правда, локатор улавливал пульсацию заряда Марсель, но на дистанции десяти — двенадцати километров бледное свечение заряда терялось в океане радиопомех — у нее очень слабый заряд.
Где-то внутри пульта на пленку ложилась запись разговоров в квартире Долорес.
Марсель оставалось жить чуть меньше пятидесяти четырех часов.
Ана-Мария набрала в таз теплой воды, зажала под мышкой большую губку и вышла в прихожую — надо смыть кровь; после можно подумать, как заделать следы пуль в дверном косяке и в стене над тумбочкой.
Вышла — и остановилась.
Кровь выглядела очень странно.
Ана-Мария видела много крови. Обычно кровь через три, может, через пять минут начинает свертываться, понемногу становясь студенистой, а потом высыхает.
Эта кровь вела себя иначе. Она УЖЕ высохла так, будто оставалась на полу неделю-две — от крови остались тонкие, мелко растрескавшиеся темно-бурые корочки. Поскрести, подмести — вовсе ничего не будет.
И крови стало меньше — она словно таяла или испарялась. Или обесцвечивалась — неясно, что с ней происходило, но кровь исчезала, исчезала почти на глазах с еле слышным сухим потрескиванием.
Ана-Мария поставила таз, присела на корточки у стены; она не сразу осознала, что покусывает край пахнущей пенным гелем губки.
Она уже слышала однажды про быстро сохнущую кровь, исчезающую кровь.
Десять лет тому назад.
По ту сторону океана. Почти на краю света.
Департамент Чикуаман, район Рио-Амарго.
Деревня Монтеассоно.
То, что здесь происходит, поздней будет названо «Резней в Монтеассоно», и Ана-Мария, повзрослев, отметит родную деревню на карте крестом с траурной датой.
Но Монтеассоно так далеко от столицы, от центра департамента, от редакций газет, от радиостанций и телестудий, что случившееся здесь станет известно миру лишь через пару недель.
Впрочем, одна радиостанция в этот день работает. Радист передает приказ полковника Оливейра.
«Дон Антонио приказал — залить этот муравейник огнем. Смотрите, чтобы никто не удрал».
«Где вертолеты?!. Мне не хватает людей оцепить деревню! — злится командир терминадос, — индейцы просачиваются через цепь! поторопи вертушки, пусть прочешут все кругом!»
«Они заблудились над лесом».
«Идиоты! что они, сверху дыма не видят?!»
В деревне продолжается автоматная стрельба. Воплей уже не слышно. Люди дона Антонио работают умело, уверенно, не суетясь. Делается это так: ногой выбиваешь дверь, прошиваешь очередью все живое и те места, где можно спрятаться, для гарантии можно еще бросить гранату. Следом шагают двое с ранцевыми огнеметами, метят хижины шипящими струями пламени, оставляя за собой треск пожара. Последним, приплясывая, идет отрядный полудурок Чико — он обеими руками придерживает на голове «шарп», как индианка — корзину с бельем; из динамиков рвется «Кисс ми гудбай» в исполнении Челентано. Чико блаженно жмурится от бьющей в голову музыки, он счастлив.
«Эй, смотри, убегает!»
С пояса, не целясь, стрелок бьет по мечущейся фигурке.
«Эх, мимо…»
«Маз-зила», — широко улыбается огнеметчик и достает мальчонку струей; он не видит, как из окна, завешенного циновкой, выдвигается ствол дробовика.
«Мануэль, сзади!» — визжит Чико.
Поздно — ранец лопается, огнеметчика охватывает пламя.
«Командир, Мануэль сгорел».
«Как?!»
«Ему попали в ранец. Один скот там прятался с ружьем…»
«А, ч-черт… Бегите вдоль по ручью и трое — туда. Ищите, они не могли далеко уйти. И смотрите за небом — как прилетят вертушки, все назад, а то и вас выкосят».
С опозданием, но вертолеты являются — два маленьких «ОН-6 Кейюз», похожие на яйца с хвостиками; они каруселью кружат над Монтеассоно, осматриваются, потом расходятся в стороны, делают круги все шире и шире; они чуть вздергивают кверху хвостики, принюхиваясь, время от времени прощупывая пулеметами подозрительные кусты и заросшие канавы — «Ага! вот один, выскочил, побежал и — эх, как его подсекло!..»
Кое-кому из жителей Монтеассоно удается спастись.
Они уходят лесом. Добрый лес всегда выручал своих детей, своих бокаро. Вот и сегодня он укрыл их зеленым крылом от стрекочущих, плюющихся свинцом небесных хищников.
День, ночь, день, ночь, день и ночь идут уцелевшие бокаро. Погоня — хоть и опытная в таких делах — теряет след.
Наконец они приходят в деревню шонко. Шонко — это свои, тоже алуче.
Падре в деревне — тоже шонко. Он понимает, он все понимает, но — как быть? Да, надо бы сообщить властям, но власти далеко, а полковник Оливейра близко. И власти благосклонны к дону Антонио; он очень богатый человек, стоит ему захотеть…
«Я боюсь, — говорит падре, когда пятеро последних мужчин-бокаро сходятся к нему вечером. — Сила на стороне дона Антонио. Не надо надеяться на власти, они не помогут. Никто за нас не заступится. Бог сохранил вам жизнь — не отвергайте его щедрот, живите; жаловаться на дона Антонио — это гибель. Радуйтесь, что он не знает о вашем спасении».
«Я не могу радоваться, падре. Они всех убили. Из моих осталась одна Ана-Мария».
«Пусть она послужит тебе утешением».
«Я утешусь, когда убью дона Антонио».
«Ты погибнешь, сын мой».
«Я не один».
«Нас много, падре, — распаляясь, мужчины говорят наперебой. — Разве одних нас согнали с земли? сколько можно терпеть? Если и дальше так будет, нам не останется места даже для могилы! Не жаловаться надо, а защищаться».
«Вы хотите начать войну?»
«Она уже началась в Монтеассоно. И не мы ее начали».
«Одумайтесь. Вас всех перебьют».
«Пусть сначала найдут».