Людмила Белаш – Имена мертвых (страница 104)
— Уходим! — мгновенно понял ситуацию Леандро. Вперед подать машину он не мог — дом не позволит развернуться; только задний ход. Выкручивая руль, он подставил «ситроен» к Анику передом.
«Водитель. Силуэт над рулевым колесом. Голова, шея, грудь».
Лобовое стекло вспыхнуло белой паутиной трещин. Захрипев, Леандро откинулся на подголовник, потом дернулся вперед и, плеснув кровью изо рта, обмяк грудью на руле. Бьющиеся в судорогах ноги соскочили с педалей.
Эдберто не мог взять управление; оставалось одно — выскочить из авто и укрыться за ним. Рывком открыв дверцу, он, согнувшись, выметнулся из машины.
— К-куда?! — спросил Аник сквозь зубы. — Стоять!
Голова Эдберто возникла в проеме стекла дверцы на мгновение, но для Аника этого хватило. Завопив, Эдберто упал на спину, молотя ногами, но вторая пуля заставила его поперхнуться, а третья — умолкнуть.
— Старею, — шептал Аник, рукой в перчатке подхватывая гильзы. — А, плевать. У них времени навалом, пускай ищут.
Отняв приклад и спрятав маузер в этюдник, он ретировался с козырька, как и пришел — через окно второго этажа.
Ане-Марии казалось, что сухие хлесткие удары предназначены ей. Каким чудом она удержалась, чтобы не броситься наутек, — и сама не знала. Как открыла дверцу «вольво», не сломав ключ, — тоже загадка. Вскоре на водительское сиденье сел невозмутимый Клейн — и машина, заурчав, резво взяла с места.
— Вот и все, — сказал он, выруливая на Ваннат, к «Парижу». — У тебя больше нет проблем. Теперь ты — моя проблема.
Глава 7
Дождь и туман.
Воздух, дерево, камень — все отяжелело, все охвачено холодной сыростью. Порывы ветра — как касания мокрых ладоней к лицу. Фонари окутаны матовой пеленой, свет их теряется и меркнет в пустынном безлюдье, в темных пространствах города.
Порой ветер становится резче, и туман волнуется и рвется на бесформенные клочья — они, как бесплотные белесоватые фантомы, плывут, липко цепляясь за фонарные столбы, и стелятся над мостовой.
И вновь тишина. Небо низко висит над Сан-Сильвером, набираясь сил для нового дуновения, словно хочет смести с земли хмарь непогоды и туман, порождающий призраки.
Гул ветра зарождается над морем, в грозном мраке, и в городские расселины врываются могучие потоки воздуха.
Дыхание неба приносит в Сан-Сильвер полоску бумаги — не шире трех пальцев, длиною с ладонь. Ветер долго таскает ее по улицам; кружит в стае конфетных оберток и клочьев газет; наконец, она лежит на тротуаре вверх текстом, размокшая под дождем, но еще целая. Крупные буквы случайно привлекают взгляд Аника, когда он прикуривает сигарету.
«Господь — Бог наш, Господь Один владеет жизнью и смертью, запомните», — читает он, склонившись.
Подняв глаза, Аник видит в тумане светящийся портал ресторана; черное скопище застывших перед ним автомобилей — как надгробия.
Швейцар с поклоном открывает перед ним тяжелую, украшенную резьбой дверь:
«Милости просим, сьер Бакар. Давненько не изволили бывать у нас, а мы всегда вам рады».
Гардеробщик принимает у Аника тонкое дорогое пальто, тронутое туманной влагой, щегольскую шляпу, лайковые перчатки и шарф.
Осмотрев себя в огромном зеркале — туфли сияют, на свободном костюме американского фасона ни морщинки, в прическе волос к волосу, галстук строго по центру, — Аник шествует в зал, но в переходе сталкивается с Эрикой.
Судя по фартучку и наколке, она здесь официантка.
«Ты? рад видеть. Как дела?»
«Отойдем в сторонку, — шепчет Эрика, потягивая его за рукав. — Аник… Я тебя умоляю — не ходи туда. Беги, пока не поздно».
«Почему я должен бежать?»
«А…» — она вздрагивает, глядя куда-то за спину Аника, в вестибюль. Он оборачивается — в распахнутую дверь уже ввалились трое эсэсовцев во главе с роттенфюрером, все со «шмайссерами», и располагаются, как хозяева, по обе стороны от входа.
Вид их не предвещает ничего хорошего.
«Облава?..»
«Тебе нельзя появляться здесь, — едва не плачет Эрика. — Теперь ты не уйдешь!..»
«Посмотрим», — краем рта говорит Аник. Покрой пиджака позволяет длинному К-96 незаметно висеть под мышкой. Магазин полон, плюс пилюля в стволе — итого, одиннадцать смертей. Но если будет заваруха, работенки предстоит немало…
Эсэсманов он не боится. Мало ли, что лица кирпичом и по стволу у каждого. С бывалыми, обученными в городских боях фронтовиками надо было б держать ухо востро, а это полицаи, не солдаты. Стрелки они плохие, на реакцию не быстрые. Аник заведомо видит в них жертв, а не противников.
«Раздобудь мне патронов, хоть пачку. Передашь, когда я отойду в умывалку».
«Не знаю, получится ли…»
«Попробуй. Ты можешь. Заодно проверь служебный выход — нет ли там кого».
«Сделаю. Будь осторожен, Аник!..»
Просторный зал полон музыки — оркестр играет ритм-энд-блюз. Официанты проворно скользят между столиками — какой наплыв публики!.. И публика, как замечает Аник, самая козырная — сплошь короли и тузы.
Чем больше всматривается Аник в сидящих, тем мрачнее на душе. Слишком много знакомых лиц.
За одним столом вместе Рауль Марвин, его бывший главарь, судья Левен — в мантии, парике и с молоточком, затем полковник О’Коннор, шеф интендантской службы янки в Сан-Сильвере, и начальник сан-сильверского гестапо Оллендорф. Они жрут, пьют и улыбаются друг другу. Доносятся обрывки их бесед:
«…и триста двадцать ящиков повидла. Твоя доля, Рауль, — десять процентов».
«Джо, это большой груз. Надо дать на лапу Оллендорфу, чтобы его парни не заметили, как мы вывозим…»
«Я вас уверяю, Эрих, что могу любого невиновного повесить, как котенка. А если действуют законы военного времени, то…»
«О, разумеется, ваша честь! Но все должно быть надлежащим образом оформлено и запротоколировано, учитывая расход боеприпасов, а также рабочее время палача и врача — только тогда смерть обретет силу закона…»
Два штурмана СС подводят к Левену растерянного паренька.
«Отказ от службы? дезертир?» — недовольный, что его отвлекли, Левен вытирает лоснящиеся губы салфеткой.
«Расклеивал пораженческие листовки, ваша честь! И слушал английское радио. Настоящий предатель».
«Именем закона — к стенке!» — ударяет Левен молоточком по столу между тарелками.
«У меня мать больная», — невпопад бормочет паренек.
«У всех больные матери, — парирует Левен, — и у тех, кто, не щадя себя, сражается на фронтах — тоже!.. И в этот трудный час, когда победоносный вермахт… некоторые отщепенцы… трусливые и подлые отродья… Увести! Так о чем я говорил, герр оберфюрер? Да, о законности! Это — священное для нас понятие…»
Аник оглядывает зал. Эсэсовцы, янки, судейские крысы, легавые, бандюги, торгаши и шлюхи. Какая милая компашка собралась здесь!..
«Они и не были врагами никогда, — догадывается Аник. — Они всегда заодно, просто не договорились, как делить хабар — вот и поцапались. Господи, и на эту-то грязь я себя потратил!..»
«А-а-а, Аник! сыночек, ты пришел к своему папочке!» — заметив его, ликует Марвин.
«Катись ты к сучьей матери, Рауль, — отрезает Аник, подходя. — Папаша выискался, тоже мне».
«Фу, как ты грубишь старшим!»
«А что мне с вами церемониться, жмурье?»
«Сам-то живчик, — по-американски, во все зубы, щерится О’Коннор. — Не очень-то хвост задирай — укоротить могут…»
«Голова не бо-бо? — презрительно косится на него Аник. — Куда я тебе попал — в висок или в затылок?..»
«Аник, Аник, — судья Левен примирительно вздымает дряблые ручки, — зачем поминать старое? Когда-то я приговорил тебя, но это ничего не значит!.. Мы сейчас все в одной лодке, ни к чему ее раскачивать. Ты среди своих, среди друзей… Выпей, потанцуй, и все забудется».
«И это еще не все дозволенные здесь удовольствия, — прибавляет Эрих Оллендорф, отпив шампанского. — К твоим услугам девушки, полный набор — ты же неравнодушен к ним, не так ли?.. И живые мишени».
«Да, я уже кое-кого присмотрел», — кивает Аник, удаляясь от их столика.
Тем временем штурманы волокут к Левену нового бедолагу — какого-то немолодого мужчину; он слабо вскрикивает: «Не надо, не надо!..»
«Вам заказан столик, — возникает на пути Аника метрдотель. — Пожалуйте».
Одно место за этим столом уже занято — молодая красивая дамочка в черном с серебристой искоркой платье, с восхитительными ножками и тонкими руками, на голове — кокетливая шляпка с опаловой брошью на ленте и полускрывающей лицо вуалькой. Алые губы мягко улыбаются, под газовой тканью поблескивают глаза.
«Могу ли я обеспокоить вас, сьорэнн, своим присутствием?»