Любовь Свадьбина – Попаданка ректора-архивампира в Академии драконов 2 (страница 74)
Звучит-то бредово, а!
Вдох-выдох. Дурдом выглядит реалистично, но это же ни о чём не говорит…
И такие рассуждения тоже довольно бредовы.
Закрываю глаза.
Дышу ровно, глубоко, как в йоге советуют.
Итак, что мы имеем: либо я нахожусь в другой вселенной в плену непонятных существ, либо я лежу в дурдоме, и на меня, наконец, действует галоперидол, в связи с чем галлюцинации о всяких других мирах закончились.
Что это значит: если я нахожусь в другой вселенной, мне надо успокоиться, тогда иллюзия отпустит; если лежу в дурдоме и галоперидол начал действовать, стоит порадоваться, ведь это значит прогресс в лечении, и скоро меня выпустят, потому что для общества и себя я не опасна, значит, могу жить свободно. Правда, в управление меня с такой справкой не пустят, но… да не сошёлся свет клином на карьере управленца, заберу документы, пройду какие-нибудь курсы, буду и деньги зарабатывать, и новый жизненный путь искать.
Какой отсюда вывод: в любом случае можно выдохнуть и просто ждать, что будет дальше.
Вот, мне уже даже легче. Хотя другая вселенная привлекательнее дурдома, но и дурдом вполне себе временная трудность.
А если я в другой вселенной, так и вообще надо пользоваться случаем вздремнуть на кровати, а то мы сколько носимся без продыха, была бы человеком – ноги бы отвалились.
Короче, оптимальный вариант действий при любом раскладе – просто поспать. Даже в дурдоме это хороший вариант для полезного времяпрепровождения.
Поёрзав, переворачиваюсь на бок. Снова елозя, устраиваюсь удобнее. В конце концов, удаётся принять вполне себе уютное положение.
Всё, буду спать.
Сердце ещё трепещет в груди, сознание норовит пустить по телу волну дрожи, но если я сошла с ума, поздно этого бояться. А я привыкла не переживать о том, что не могу изменить.
***
Радостный гомон на площади стихает. Дану, только что радующиеся тому, что лабиринту удалось поймать в свои коварные сети страха сразу всех участников гонки, оторопело смотрят на «окошечко», передающее приключения Клео.
– Она что, спит? – недоуменно вопрошает один из зрителей.
– Не может быть!
– Она что, тоже дану?
– Или грибов пожевала?
– Не брала она грибы!
– Достигла просветления в столь юном возрасте?
– Да она скорее обманывает, чем просветлилась!
– Её же такими темпами лабиринт выгонит!
– Это нечестно!
– Чем нечестно?
– Её пригласили лабиринт проходить, а не спать! Что за безобразие?
– Но нельзя не признать, что это весьма оригинально, а всё оригинальное интересно.
Последнее замечание, хоть и произнесено королевой тихо, заставляет всех глубоко задуматься, ибо такого поворота при прохождении никто точно не предполагал, даже предположить не мог!
***
Мои опасения, что никакие дыхательные гимнастики и самоувещевания не позволят достичь такого уровня дзена, чтобы уснуть в смирительной рубашке, к счастью, напрасны: после вязкой полудрёмы я проваливаюсь в сон.
Чтобы провалиться сквозь кровать на траву и довольно ощутимо треснуться о землю.
Кажется, кому-то не нравится мой дзен. Ну и ладно. Главное, смирительная рубашка пропадает вместе с кроватью и больничной палатой.
Потянувшись, зевнув (кажется, я неплохо вздремнула), поднимаюсь и отряхиваю подол от травинок. Оглядываюсь по сторонам: типичная поляна с типичными шестью тропинками. Лабиринт разделён на гексагоны? Можно ли использовать это для поиска выхода? Или нет? Сработает ли в этом лабиринте правило одной руки: выход можно найти, если всегда поворачивать в одну сторону? Возможно, местные участки связаны не физически, а телепортами, тогда в принципе без разницы, куда идёшь – за тебя выбирают устроители испытания.
Но сейчас у меня стоит выбор: попробовать этот метод или попытаться найти Санаду.
Глубоко вдохнув, прислушиваюсь к себе. «В дурдоме» (надеюсь всё же, что у меня сейчас не обострение на фоне недостаточности таблеток), я то ли оказалась отсечена от прочих чувств, то ли слишком сосредоточилась на самоуспокоении. Но теперь я вновь ощущаю Санаду.
Что он есть.
И в глубокой печали.
Но печаль лучше его прежнего леденящего ужаса, разве нет?
Стою неподвижно, сосредотачиваясь на этой связи, мы ведь с ним одной крови теперь: часть его во мне, часть меня в нём. Я… я ощущаю не столько его, сколько именно мою кровь, это она рассказывает о его переживаниях.
Моя кровь.
Моя часть.
И чем дольше я концентрируюсь, чем острее ощущаю эту мою кровь, тем более реальной, отдельной единицей она мне кажется, протяни руку – и дотронешься.
Все чувства предельно обостряются, к ощущению единства крови прибавляется осязание разделяющего нас расстояния. Моя кровь ещё не вписалась в тело Санаду полностью, она… тянется обратно.
Внутри становится странно, словно что-то натягивается, и я протягиваю руку, ощущаю тепло и пульсацию той, принадлежащей Санаду части меня.
Моё тянущееся к ней сердце что-то выдёргивает из груди, будто выворачивает меня наизнанку во тьму, но не больно, а страшно – страшно до ужаса, до немого крика.
Встряска, одуряющая пустота в груди, и меня выдёргивает из тьмы в вечерний полумрак – как при телепортации, только холоднее и страшнее. Я стою на крыше деревянного фургона. Колени, которыми я почти касаюсь спины сидящего на краю Санаду, дрожат от слабости, внутри страшно пусто. Так пусто, что я не сразу осознаю запах крови и гари.
Не сразу замечаю, что вокруг фургона лежат обломки подобных ярко раскрашенных фургонов и клеток, трепещут на ветру обрывки длинных полотен и тканного купола.
А ещё здесь много мёртвых: животные и люди лежат среди разбросанных и поломанных вещей, добавляя к пестроте тканей и зелёной яркости травы слишком много кроваво-красных пятен.
Глава 45
Покачнувшись, отступаю на полшага и опускаюсь на колени, касаюсь чуть сгорбленной, обтянутой рубашкой спины Санаду и прижимаюсь к нему, кладу подбородок на плечо.
– Это воспоминание? – сосредотачиваюсь на покачивающейся на ветру пряди его волос, на затрепетавшем рядом моём рыжем локоне.
Не скажу, что меня слишком шокирует увиденное – современные СМИ и фильмы так напитывают сознание подобными образами, что закрываться от них начинаешь автоматически. Но рассматривать подробности бойни не хочу.
Санаду лишь чуть поворачивает голову:
– Да, – он наклоняется, прижимаясь скулой к моей макушке. – Клео…
Обнимаю его под грудью:
– Пойдём дальше.
– Ты кажешься такой настоящей…
Так, похоже, меня приняли за галлюцинацию. Ладно, хоть не за белую горячку. Невольно вспоминаю Марка Аврелия – вздыхаю, крепче обнимаю Санаду и уверяю:
– Я настоящая.
– Этого не может быть, ты не умеешь телепортироваться, а даже если бы умела, ты бы потратила на это всю свою магию и сейчас поглотила остатки заряда магических кристаллов, а ты их не поглощаешь, – он похлопывает по карману брюк, и там тихо позвякивают экспроприированные у Мары кристаллы.
– Если честно, по поводу телепортации я сама не поняла, возможно, задействовались какие-то местные механизмы? – я отпускаю Санаду и присаживаюсь рядом, свешиваю ноги с крыши фургона.
– Вряд ли, – тихо возражает Санаду. – Твоё иллюзорное присутствие может меня взбодрить, а это место давит на больные мозоли.
Я ещё раз оглядываю поле. Людей и животных рвали на части. Меня передёргивает.
– В чём заключается твоя больная мозоль? – спрашиваю я.