Любовь Романова – Ненависть и ничего, кроме любви (страница 4)
После пар мы с Ирой выходим из аудитории в числе первых. Мне хочется поскорее покинуть это злосчастное место, и, кажется, Ира со мной солидарна. Правда пришлось задержаться у деканата — мне выдали новый студенческий. Выхожу и натыкаюсь на Радецкого — стоит у лестницы, поддерживая свод перил и болтает с какой-то инста-моделью. Другого определения и не дашь: классические длинные, кудрявые белокурые волосы, нарисованные уголком как под копирку с другими инста-самками широкие брови и дутые губы-уточкой. Где-то я ее видела… В шоу «жертвы пластики», наверное. Она так ненатурально играет свою роль, что я чувствую себя зрителем дешевого спектакля погорелого театра. Ну, собственно, а чего я пялюсь?
Уже хочу пройти мимо, как слышу знакомый голос, вопящий во всю глотку:
— Верка! Приехала, наконец! — оборачиваюсь и вижу несущегося на меня друга.
— Димка! — верещу еще громче, от чего Ира подпрыгивает.
Бегу навстречу, кидаюсь на шею лучшему другу и визжу пока он крутится вокруг своей оси.
— Ты почему не сказала, что сегодня уже выходишь? Я бы тебя от дома забрал! — он смачно расцеловывает меня в обе щеки, а в конце чмокает в макушку.
— Да ерунда, сама добралась!
— Какая у тебя группа?
— Сорок первая.
— Черт, ты изменилась даже за тот месяц, что мы не виделись, — он чуть отходит назад, рассматривая, — еще сильнее похудела. Так и до анорексии недалеко.
Мне приятно, что он заметил мою стройность — благодаря Радецкому проблема лишнего веса стала главным комплексом моей жизни. Рассматриваю Диму и тоже отмечаю в нем изменения — будто тоже возмужал, хотя он всегда был рослым и мощным. Но, кажется, его занятия спортом даром не проходят. Он здорово выглядит и изменил стрижку: теперь его волосы лежат пробором на немецкий манер. Не выдерживаю и приклеиваюсь к нему снова.
Димка Фирсов друг детства. Мы с ним на одной площадке выросли. Правда в школы ходили разные, ведь его отдали в какой-то спортивный интернат, а потом и вовсе разъехались по разным городам, хотя он часто ко мне приезжал в гости. Последний раз виделись с ним в середине лета, когда я занималась переездом, а потом он укатил в долгий отпуск вместе с родителями. Я знала, что он где-то тут учится, но инциденты с бывшим одноклассником выбили меня из колеи и я напрочь забыла разыскать друга.
— Я так рада тебя видеть! — искренне говорю ему я, — кстати это Ира, — представляю ему новую подругу, робко стоящей в стороне и Димка дружелюбно ей кивает.
— Слушай, надо зарулить куда-нибудь! Отметить твое возвращение!
— Обязательно, но уже не сегодня — хватит на меня впечатлений в первый же день.
— Ты домой? — спрашивает он, и я активно киваю, — давай довезу?
— А тренировки у тебя нет? — Димка играет в вузовской команде по волейболу. Вернее, играет он в областной команде, но тренировки их проходят в спортивном зале вуза за неимением лучшей площадки для тренировок.
— Вернусь, — отмахивается он.
— Не надо, я на автобусе доеду прекрасно. Зачем таскаться по городу туда-сюда.
— Уверена? — я киваю, — ладно, тогда пошли хоть до выхода провожу.
Димка по-хозяйски закинул мне на плечо руку и повел к лестнице. Мы прошли и мимо Радецкого, который сопроводил нас тяжелым взглядом.
Глава 4
Домой я прихожу раньше папы, поэтому успеваю приготовить что-нибудь съестное к его приходу, хотя готовка не самое мое любимое занятие. Готовлю специально так, чтобы хватило папе на два дня, сама же пропускаю очередной прием пищи, ограничиваясь только зеленым чаем с молоком и сухой гренкой, после чего неизменно встаю на весы. И они меня вовсе не радуют, высветив лишние триста грамм. Интересно, с чего бы они могли появиться? Планы передохнуть рушатся как воздушный замок, я переодеваюсь и ухожу на прогулку. К сожалению, мне не доступны многие виды спорта, из-за серьезнейшей пневмонии, перенесенной в детстве, так как в легких остались спайки, и я до сих пор не могу дышать в полную силу при сильных нагрузках, поэтому, остается только гулять, обходя одну улицу за другой, пока шагомер не покажет определенное количество шагов. И хотя я уже чувствую себя ужасно усталой, продолжаю нахаживать шаги, и лишь полчаса спустя разворачиваюсь в сторону дома.
Домой я возвращаюсь на десяток минут раньше папы — около восьми вечера слышу скрежетание ключей в замке. Папа закинул в квартиру дипломат и только потом зашел сам.
— Вера? Я дома! — кричит он мне.
— Я тоже!
Лениво плетусь на кухню, чтобы разогреть папе ужин, пока он переодевается и моет руки. Папа вообще очень щепетильно относится к чистоте, поэтому руки помыл, когда пришел домой, и второй раз, когда переоделся, прежде чем сесть за стол.
— Мама звонила, — говорит он, пока я навожу нам чай.
— Ага, — не слишком хочу слышать о ней, а тем более разговаривать, но папа об этом не знает, поэтому продолжает, как ни в чем не бывало:
— Она сказала, что не дозвонилась до тебя. Перезвонишь?
— Позже, — уклончиво отвечаю я, старательно изображая хорошее настроение.
— Не забудь, — даже не реагирую на последнюю фразу, вроде как пропускаю мимо ушей, и папа успокаивается, начинает рассказывать о том, как прошел его рабочий день. Не люблю эти истории, потому что они неинтересные. Как может пройти день у юриста банка? Так же, как и вчерашний и позавчерашний, и на прошедшей неделе и как любой другой день. Но не прерываю, а вежливо вслушиваюсь в его слова.
Нам пока немного неловко жить вместе, начиная от того, что на его полочках в ванной появились мои принадлежности и заканчивая такими беседами, которые вроде бы должны сближать отца с дочерью за семейным ужином, а по факту мы оба просто теряем время на вежливые ничего не значащие для нас разговоры.
— Как первый день в институте?
— Хорошо.
Папа удовлетворяется этим ответом и дальше просто молча ест приготовленные мною макароны, а потом вдруг вспоминает, что нужно посмотреть на меня строгим взглядом, и сказать:
— Вера, почему ты не ужинаешь?
— Я не голодна, — честно отвечаю, потягивая обычную воду. Пить нужно много, и это гораздо полезнее, чем лакомиться медленными углеводами.
— Вера, ты слишком сильно похудела, тебе нужно хорошо питаться, — укоризненно говорит он мне, чем повышает мое настроение.
— Папа, я не голодаю, все в порядке.
Он как-то недоверчиво смотрит на меня, кивает сам себе и возвращается к еде и больше не произносит ни слова до конца ужина. Мы расходимся, как в море корабли по своим комнатам и можно верить, что до утра больше не увидимся.
Тем временем меня гнетет неприятная ситуация с маминым звонком. Я искренне не хочу с ней разговаривать, но тогда она будет названивать отцу, что в конечном итоге спровоцирует лишние вопросы, на которые мне бы совсем не хотелось отвечать. Поэтому я беру телефон, разблокирую ее номер и нажимаю на кнопку вызова.
Мама отвечает не сразу, я даже успела обрадоваться и бросить свою затею, когда ее голос звучит на другом конце:
— Верочка! Я никак не могу тебе дозвониться, — щебечет мама, чем вызывает во мне только лишнее раздражение, но глубоко вздохнув, терпеливо слушаю, — у тебя все в порядке? Как новый институт?
— У меня все в порядке! — достаточно холодно отвечаю я, — ты что-то конкретное хотела?
— Верочка, я же волнуюсь…
— Я уже прекрасно поняла, как ты волнуешься за меня, — перебиваю нетерпеливо, и тут же слышу мамин тяжелый вздох. Уже знаю, какая фраза будет следующей.
— Вера, ты все никак не успокоишься?
— Мам, я успокоилась уже давно. Я прекрасно поняла твою позицию и твой выбор. И больше не хочу ничего обсуждать. Если ты так рьяно меня разыскивала, чтобы спросить «как дела», то я уже ответила на твой вопрос и на этом хочу закончить, — в какой-то момент начинаю говорить слишком громко и быстро себя одергиваю — папа не должен стать свидетелем нашего разговора.
— Вера, мне очень жаль, что ты так все воспринимаешь, — грустно сказала мама, — когда-нибудь ты поймешь.
— Так и договоримся! И кстати, не звони больше отцу и не спрашиваю у него про меня. Пока!
Я сбрасываю звонок и нетерпеливо отбрасываю телефон на кровать. Никогда я ее не пойму! Во мне засела такая жгучая обида, что я по ночам спать не могу спокойно от того, как сильно горит у меня сердце.
Мы с мамой прекрасно жили вдвоем несколько лет, пока она зачем-то не привела к нам в дом своего Толика. Приторный на физиономию, крупный и накаченный — он выглядел как двухметровый шифоньер производства ГДР, но этот Толя сразу же поразил маму в самое сердце. У нее как будто помутнение рассудка случилось, иначе я не понимаю, как эта умная, красивая и образованная женщина с принципами могла повестись на этого узколобого качка.
Она все три года после развода с папой твердила, что ей не нужен мужчина, что она настоялась за годы брака у плиты и теперь хочет пожить только для себя и меня без бесконечной готовки и уборки. Говорила, что решится на такое снова разве только какой-нибудь генерал подвернется (так она называла успешных и состоявшихся в жизни мужчин), который сможет и ее содержать и меня, но никак не бобик (а так она говорила о таких, как Толик), что она не понимает тех, кто тащит мужика к себе в дом: мол хочется встречаться — встречайся на нейтральной территории, и тут как гром среди ясного неба нарисовался этот Толя.
Наша квартира моментально изменилась до неузнаваемости, вещи этого Толика попадались мне повсюду, но самым ужасным было то, что он не понятно как умывался, ведь после него зеркало можно было только заново помыть — настолько оно было забрызгано.