Любовь Попова – Запомни, ты моя (страница 32)
К хорошему вообще быстро привыкаешь.
К капучино по утрам, к смеху детей, мимо которых идешь на работу, к ворчанию старушек в метро, к магазинам, в которых можешь купить почти все, что хочешь, к людям, которые не пытаются тебя изнасиловать и убить.
Раньше я всех этих мелочей не замечала, занятая выживанием и сохранением хотя бы части себя. А в Москве можно было даже остановиться, посмотреть по сторонам, улыбнуться прохожему, а не опускать взгляд, чтобы не подумал, что я пытаюсь продаться.
Но все хорошее заканчивается, и вот я снова в пути. Снова бегу. Страшно, потому что теперь нужно заботиться не только о себе. Страшно, что теперь за спасение ребенка я вряд ли буду защищать свою честь. Ради ребенка мать готова на все и свои мнимые принципы можно засунуть в жопу.
Я раньше осуждала шлюх, которые даже не пытаются бороться с грязью вокруг себя. А теперь готова в нее окунуться, только чтобы мой малыш был жив и здоров. Страшно. Особенно страшно, когда спустя полтора часа молчания мы подъезжаем к темной базе, возле ворот которых стоят вооруженные охранники.
Водитель оставляет меня в машине и идет что-то объяснять. После чего ворота открывают, и я вижу несколько огромных фур. Страх иголками впивается в кожу, дыхание перехватывает, и руки сами сжимаются вокруг рюкзака, словно он может мне помочь.
Главное не потерять.
Мы попадаем на погрузку. Мне сразу вспоминается, как нас пихали в ниши. А в центр кузова запускали свиней, чтобы при таможне никто не догадался, какой товар везут на самом деле.
— Что тут у нас? — вздрагиваю от прокуренного голоса и морщусь, когда в меня пускают сигаретный дым. Рядом останавливается мужик, похожий на вепря, сплевывая мне под ноги. — Зайка с пузом? Она туда не влезет.
Он кивает на детей, которых ведут с закрытыми скотчем ртами, с испуганными глазам. Меня успокаивает хотя бы то, что они не пропахли собственными испражнениями, как, когда-то, мы. Но дорога дальняя, а выводить их погулять явно никто не будет.
Боже, ради меня тоже ведь останавливаться никто не станет.
— В туалет надо? — грубо спрашивает он, плотоядно осматривая меня с ног до головы. Но сейчас мне не до приличий, и я киваю. — Так иди.
Ухожу в указанном направлении, снимаю широкие штаны и вижу провожатого. Бородатого мужика, пузо которого может посоревноваться с моим в размерах. Он даже отворачиваться не собирается, а мне плевать. Главное не ехать потом всю дорогу мокрой.
— Тебя сказали не трогать, а хочется.
«Себя потрогай, урод», — хочется мне ответить, но следом за такими провокациями следует насилие, так что молчу и, закончив, быстро застегиваю штаны.
— Рожать-то не начнешь? Убью ведь твоего выродка.
— Не начну, — сглатываю гнев и сдерживаю желание вцепиться ему в лицо.
— В кабине поедешь. Но рот придется тебе заклеить, — он хватает меня пальцами за лицо и начинает пихать в рот грязную тряпку, не преминув перед этим пощупать мои губы. — Жаль, конечно, что за тебя яйца могут оторвать. Больно рот у тебя рабочий.
Он заклеивает предмет своего вожделения скотчем и подталкивает меня к грузовику. Потом открывает дверь кабины тогда, когда дверь кузова с лязгом закрывается. У меня в голове этим щелчком появляются воспоминания о страхе, который пронизывал насквозь, словно ты труба, через которую дует ветер.
— Долго я ждать тебя буду!? Шевелись! — толкает меня водитель, судя по всему, и хватает за задницу, помогая подняться на высокую ступеньку, пока остальные посмеиваются рядом. Судя по его хмыканью, ему понравилось то, что он пощупал. Судя по всему, будет настоящим чудом, если я приеду не изнасилованной.
В кабине есть ниша, где обычно спят дальнобойщики. Она заклеена доверху плакатами с голыми телами, а матрас насквозь пропах выделениями. И сколько дыхание не задерживай, лучше не станет. Поэтому стараюсь абстрагироваться, потому что предстоит не близкий путь.
Спустя пару часов тело затекает так, словно его сжали жгутами. Водителя два и их разговор лучше слушать в наушниках. Еще никогда не слышала такого отборного мата, даже еще и через слово. Это все не говоря о том, что они жрут свои беляши, а потом рот вытирают рукой, пьют и обливаются, а один даже ссыт в специально приготовленную банку, чтобы не останавливаться.
Но на все это мне плевать, главное, чтобы не трогали, главное, чтобы не смотрели в мою сторону.
— А если по-быстрому? — вдруг говорит тот, что помоложе. — Кто узнает? Скажем, что придумала. Да и она беременная. Явно давно не видела настоящего крепкого мужика.
Крепко обожравшегося?
— Давай уже как границу пересечем. У меня от этой таможни всегда ноги дрожат, какой уж тут стояк. А там и отметить можно, правда, красотка? — тянет он руку ко мне, но коснувшись живота, отдергивает. — Фу, бля, ненавижу это дерьмо.
Глава 42. Надя
Ее голова раскалывалась адски. Было ощущение, что там упорно кто-то прорубает себе путь через оставшиеся извилины. Чтобы открыть глаза и осознать, что еще жива, Наде пришлось сделать несколько глубоких вдохов, словно она под водой и захлебывается. Но солнечный свет так сильно бил в глаза, что пробивался даже сквозь веки.
Потянувшись, рукой она задевает горячее мужское тело, и вот тогда ресницы сами распахиваются, чтобы увидеть Рустама, развалившегося на большую часть кровати. Тогда же в ее голове начинают всплывать воспоминания о драке, завязавшейся между ними вчера вечером, когда она пришла его убить. Он был одним из тех, виновных в ее позоре, и она планировала расправиться со всеми. Наняла людей найти Алену, наняла людей избить Никиту, но к Рустаму, который обманул ее, она пришла разбираться сама.
Вот только закончилось это битвой половых органов и прочисткой мозгов бесконечными разговорами о том, что Надя сама во всем виновата. Она знала это, знала, что, когда первый раз узнала об измене Никиты, стоило уйти. Но упорство и жужжание матери не позволили ей это сделать. Потом, когда появилась Алена. Девочка, о которой ее жених грезил так долго, восстала из мертвых, но и тут упрямство не позволило ей отступить. Он не могла бросить все на пол пути, она слишком привыкла добиваться своего. И вчера она планировала убить Рустама, но была убита сама под шквалом влажных толчков и оргазма, оставившего ее без сил.
— Хватит думать, — выбивает приглушенный голос из мыслей, и Надя вскакивает. Но тут же валится, поскользнувшись на чем-то влажном. Она даже думать не хочет, что именно это было и, гордо поднявшись, уходит в душ.
Там, смывая с себя следы ночного порока, она снова предается рыданию, которые за последние сутки не прекращаются. Этот репортаж, который она увидела благодаря Вике, позвонившей с утра, буквально погрузил ее в самую крайнюю степень отчаяния. Первой мыслью было порезать себе вены, но гораздо лучше казалось сделать больно тем, кто повинен в ее позоре. Эта мысль темным сгустком энергии проникла в тело и прочно заняла сознание. До такой степени, что даже сейчас она хотела довести дело до конца.
— Где мой телефон? — ищет она глазами трубку, пока Рустам копошится на своей небольшой кухне. — Ты оглох! Где мой телефон!
Она подлетает к Рустаму, уже не так остро реагируя на шикарное тело, которое боготворила всю ночь, хотела ударить, но сильные руки сжали ее плечи и принялись трясти так, как машину трясет на кочках.
— Угомонись, дура! По-твоему, тебе станет легче, если ты будешь убийцей?! Об этом ты мечтала?! О славе преступницы!
— Это она преступница.
— И сколько мне еще в тебя нужно влить спермы, чтобы ты пришла в себя. Ты сама виновата!
— Нет! Нет! — орет она в лицо Рустаму и, рыдая, стекает маслом на пол. — Я не виновата! Не виновата! Я просто… Я просто хотела стать первой леди.
— Смешная ты, Надя. Где вообще гарантии, что он бы добрался до этого поста.
— Отец обещал, что поможет. Ему была нужна марионетка, которую он будет дергать за веревочки. Ему было нужно…
— А марионеткой стала ты, — жестко отрезает Рустам и, задрав голову Нади, вливает кружку чего-то мерзко горького. Надя захлебывается, но головная боль отступает, и она распахивает глаза.
— Я умереть хочу. Теперь я шлюха. Все именно так и будут думать.
— Не будут, если мы поженимся.
— Что? — хохочет Надя, отползая. — Ты и я? Ты видел, в какой халупе ты живешь? Ты тренер, а я…
— Никто. А ты, Надя, никто. Так что скажи спасибо за это одолжение. Мы поженимся, и слухи прекратятся.
Рустам смотрел, как быстро лицо Нади из высокомерного превращается в задумчивое. Но он знал, что выбор у нее либо за него замуж, либо уехать из страны, пока слухи не улягутся. Поэтому еще вчера после репортажа позвонил ее отцу и предложил за некоторую сумму взять на себя ответственность за этот инцидент.
Он всем скажет, что шантажировал Надю, потому что очень любил.
Мордасов предложил встретиться и обговорить детали. Цена вопроса десять миллионов долларов и тот согласился, а после этого выгнал и ответил на звонок. Но Рустам не смог не полюбопытствовать, о чем был разговор.
— Да щенок сошел с дистанции. Пес тоже скорее всего играет не за нас. Да они оба сдохнут в Европе и больше не будут путаться под ногами. Есть там один человек, который очень хочет поквитаться с этой семьей. Спасибо, господин Ломоносов. Буду стараться.