Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 7)

— А что ты предлагаешь? — его усмешка режет воздух, как нож. — Вчетвером посидеть, книжку с ними почитать?

Я стискиваю губы. Он говорит так легко, словно речь идёт о каких-то школьниках, задержанных за курение за гаражами. Но кровь на полу и тишина после — напоминают, что всё совсем иначе.

— А тебе самому не прилетит за то, как ты с ними обращался? — спрашиваю я тихо, даже не веря, что смею упрекать его.

Он вздыхает, тяжело, будто эта тема его вымотала. Медленно приближается, опирается ладонью о стену прямо над моей головой. Стена холодная, а его тело — тёплое, слишком близкое. От этого положения мне становится тесно в груди.

— Я планировал из города уезжать, — бросает он почти буднично.

Вот оно что. Он просто пережидал.

— Ну правильно, — отвечаю с горечью. — Ты уедешь, а они потом сюда заявятся. Ты думаешь, их остановит какая-то запись? И что будет с Катей? Со мной?

Он чешет зубы языком, как делает это всякий раз, когда что-то обдумывает. Потом резко отстраняется, уходит к читальному залу. Его шаги гулко отдаются под потолком. Там, среди тёмных стеллажей, на столе лежит потрёпанный томик Пауло — книга, ставшая оружием. Он берёт её, листает, будто ищет ответ между строк.

— Тебя Оля зовут? — вдруг бросает на меня взгляд. — Катя тебя так называла.

— Ну да, — подтверждаю я, чувствуя какое-то странное облегчение от того, что он вообще запомнил моё имя.

— Я вчера не смог убить человека, — говорит он так просто, словно констатирует факт. — Меня ищут. Если найдут, то драться не будут, просто пришьют.

Я затаиваю дыхание, не знаю что на это ответить. Получается я и правда угадала откуда он и что тут делает.

— Хочешь моей смерти?

Глава 7.

На секунду он снова становится опасным, но в следующую — я вижу только усталого парня. Смотрю прямо на него: на красивое, резкое лицо, на глаза, в которых впервые нет угрозы. Они не пугают больше. Он просто… не смог убить. А потом бился за Катю. И не стал насиловать меня, хотя мог. Он может думать о себе что угодно, но что-то хорошее в нём ещё живо, это чувствуется каждой клеткой.

— Нет, — качаю головой. — Не хочу. — А если не секрет, чем ты занимался в своей… банде?

— Банде? — он хохочет хрипло, низко. — ОПГ это называется. Совсем новости не смотришь?

Я тоже усмехаюсь, немного неловко.

Качаю головой.

— Только если новости культуры.

— Секрет, конечно. А что? — его голос становится настороженным, но не враждебным.

— Ну просто… — я запинаюсь, подбираю слова. — В городе же не одно ОПГ. Ты сам говорил, что у этих парней крутая крыша. И обычно такие люди всегда находятся в состоянии холодной войны.

— Ну?

— Ну… — я чувствую, как слова путаются, но всё же продолжаю. — Ты можешь что-то знать, что-то рассказать. И отдать этих уродов главному в той группировке. Чушь несу, да?

— Конечно чушь, — усмехается он, но не зло. Опускается в кресло, разваливается в нём, закидывая ногу на ногу. Берёт книгу, открывает её, но даже не читает — просто пялится в буквы. Минуты тянутся вязко, а я откровенно смотрю на него, не пряча взгляда. Он чувствует, но не отводит глаз от страницы.

— Но в этом есть смысл, — вдруг добавляет тихо, словно самому себе. И уже громче: — Запись сможешь на флешку перекинуть?

— Смогу, — отвечаю я, уже делая шаг к стойке, но в тот же миг его пальцы захватывают моё запястье. Он тянет резко, так что я почти теряю равновесие, и оказываюсь совсем близко. Наши лица на одном уровне, носы почти соприкасаются. Я чувствую его дыхание — тёплое, пряное, пахнущее сигаретами и чем-то опасным.

— Что… — шепчу я, сердце колотится так, что отдаётся в висках. — Отпусти. Отпусти, Рустам.

Он чуть наклоняет голову, его глаза становятся темнее, глубже, как омут.

— Поблагодарить тебя хочу. Тот медбрат вряд ли когда-то решится тебя поцеловать. А тебе это просто необходимо.

— Не надо меня цело… — я пытаюсь закончить фразу, но она растворяется в воздухе. Его ладонь уже скользит на затылок, грубо сжимает волосы, тянет так, что кожа натягивается, и в этой боли есть сладость, будто он вырывает меня из привычного мира.

И вдруг его губы касаются моих. Нет — не касаются, а обрушиваются, как удар. Он буквально выбивает почву из-под ног. Я хватаю воздух, но он тут же вторгается языком, властно, не оставляя мне ни шанса вдохнуть, ни крикнуть. Губы горячие, жадные, влажные, он сметает все мои сомнения, разрывает меня на атомы.

По коже бегут мурашки, словно тысячи иголочек. В животе стягивается тугой узел, и от этого узла во все стороны расходятся волны жара. Я чувствую, как его рука на затылке сильнее сжимает пряди, причиняя резкую боль, и эта боль сливается со сладостью, от которой кружится голова. Я не знаю — от поцелуя или оттого, что больше не могу сопротивляться.

Он целует так, будто хочет выпить меня до дна, выжечь изнутри, оставить только пепел. А я, несмотря на отчаянное «надо остановиться», сама тянусь к нему, теряюсь в этой влаге, в его жадности, в бесстыдной наготе языка.

Он тянет меня ближе, прижимает так, что я почти ощущаю, как бьётся его сердце. И в этот момент его вторая рука нагло скользит вниз — ложится на мою грудь, сжимает её, заставляя меня задохнуться не от страсти, а от возмущения.

Всё ломается. На смену дрожи и жара приходит ярость. Я вырываюсь, отталкиваюсь от него, ладонь сама взмывает вверх — и звонкая пощёчина разрывает тяжёлый воздух между нами.

— Дурак, зачем ты! — вырывается у меня, и ладонь сама находит его щеку. Звонкий хлопок рассек тишину, будто в библиотеке захлопнулась тяжелая дверь. Его голова чуть дернулась в сторону, но глаза остались прикованными к моему лицу — темные, блестящие, с искрой насмешки.

Я отстраняюсь, делаю шаг назад, чувствую, как дрожат пальцы, и почти падаю на стул. Сердце все еще колотится после этого поцелуя, губы пульсируют, будто к ним приложили раскаленный металл. Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы не показать, как сильно меня трясет.

Сажусь, достаю флешку и машинально начинаю скидывать на неё видео. Клавиши под пальцами дрожат, а экран плывет перед глазами. Его взгляд я ощущаю физически — тяжелый, внимательный, будто он сидит не в метре от меня, а касается каждой клетки моей кожи.

— Не понравилось? — его голос звучит низко, с той самой ленивой усмешкой, которая сводит с ума и бесит одновременно.

— Нет, конечно! — бросаю резко, будто плевок. Сама не замечаю, как рука взлетает, и я кидаю флешку прямо в него. Он ловит её легко, будто заранее знал, что я так сделаю.

Флешка мелькает между его пальцев, и мне на секунду кажется, что это не просто пластик, а моя свобода, моя последняя карта.

— А вдруг это последняя ночь в моей жизни, — произносит он тихо, почти задумчиво, и впервые в его голосе слышится не только насмешка, но и усталость.

Я поднимаю на него взгляд и неожиданно понимаю: он не играет. Эта мысль — не бравада, а простая констатация факта.

— Если она будет последняя в твоей, то и моя недолго будет продолжаться, — отвечаю я, и голос мой срывается, слишком искренний.

Он усмехается, чуть качнув головой.

— Пессимистка ты.

Медленно выпрямляется, тянется, как будто возвращается к жизни после долгого сна. Потом кивает на дверь:

— Пойдём, багажник мне откроешь.

И я иду за ним, чувствуя, как ноги подгибаются, а внутри всё ещё гудит после его прикосновений и после моей пощёчины. Я сама не знаю, чего во мне больше сейчас: страха, злости или того странного томления, от которого хочется закричать.

Он молча тащит одного за другим, как мешки, и бесчувственные мужики один за другим исчезают в темном нутре багажника. Железо глухо лязгает, когда крышка падает вниз. Машина дрожит, будто тоже пытается переварить этот груз. Я стою в стороне, прижав руки к груди, и не могу заставить себя пошевелиться.

Воздух холодный, но мне жарко и зябко одновременно. Губы до сих пор горят, словно к ним прижгли огнем. Каждый нерв пульсирует воспоминанием о его языке, о его жесткой руке в моих волосах. Тело мелко колотит — не от страха даже, а от странного, лихорадочного возбуждения, похожего на озноб.

Он садится за руль, поворачивает ключ, мотор оживает с низким рыком. Фары выхватывают кусок дороги, и тени вокруг становятся ещё гуще. Рустам высовывается в окно, бросает на меня взгляд — короткий, но такой цепкий, что я снова не могу вдохнуть.

— Ладно, Оль, не поминай лихом, — подмигивает он, усмехнувшись так, будто это всё игра.

Я слышу собственный голос прежде, чем успеваю подумать.

— Рустам! — зову его, негромко, почти шёпотом. Но он всё равно слышит, приостанавливается, высовывает голову.

— Я соврала, — вырывается у меня. Слова горят на языке не хуже, чем его поцелуй.

Он улыбается так же легко, как ловил флешку.

— Знаю, — подмигивает он второй раз.

И в следующее мгновение с ревом уносится в ночь. Красные огни стремительно уменьшаются, растворяясь в темноте, а я всё стою на месте. Пустая, дрожащая, с пересохшими губами и сердцем, которое не понимает — то ли оно спаслось, то ли потеряло что-то важное.