Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 35)

— Пригласишь меня к себе, Оль? — шепчет он, отстраняясь, и его глаза блест — такие тёплые, такие искренние.

— Нет. Не сегодня, Альберт, — отвечаю я, чувствуя, как голос дрожит от вины.

— Понимаю, — он улыбается, но в его улыбке нет обиды, только терпение. — Одного похода в театр явно недостаточно, чтобы загладить вину, но я буду стараться. — Он лезет в карман, достаёт коробочку и надевает мне на запястье браслет — тонкий, серебряный, с крошечными подвесками в виде книжечек, которые тихо звенят, когда я двигаю рукой. — Делали на заказ.

— Ого, как красиво, — выдыхаю я, и язык не поворачивается отказаться. Это так… лично, так продуманно. — Спасибо! Мне никогда не дарили украшений.

— Только книги? — смеётся он, и я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди. Я сама тянусь к нему, целую его, крепко обнимаю, вдыхая его запах — чистый, с нотами сандала. Может, стоит позвать его? Может, это шанс начать всё заново, вырвать Рустама из своей головы?

Но вместо этого я отворачиваюсь, отпираю дверь и вхожу в подъезд, не сказав больше ни слова. Дверь захлопывается за мной, и я стою в полумраке, прислушиваясь к каждому шороху. Этот гад наверняка уже здесь.

Может, он появляется только тогда, когда я с Альбертом, как пёс, который чует соперника. Я поднимаюсь по лестнице, сердце колотится, и я почти жду, что увижу его в тени — с этой его ухмылкой, с этим взглядом, который говорит: «Ты моя». Но в квартире тишина. Только я, мои книги, мои птички под потолком и браслет на запястье, который тихо звенит, напоминая о том, что я могла бы быть счастливой. Если бы не он.

Глава 41.

Утро встречает меня холодным светом, который пробивается сквозь шторы, отбрасывая бледные полосы на пол.

Я встаю, чувствуя, как тело всё ещё ноет от вчерашнего напряжения — спектакль, Альберт, его браслет, который теперь тихо звенит на запястье, и это постоянное ожидание Рустама, которое, как заноза, сидит где-то под кожей. Надеваю джинсы, тёплый свитер и своё старое пальто, которое пахнет домом, и иду в вуз, стараясь не думать о том, что было вчера. О том, как я позволила Альберту целовать меня, как его руки скользили по моей талии, как я почти позвала его к себе, но в последний момент отступила. О том, как я прислушивалась к каждому шороху в подъезде, ожидая, что Рустам ворвётся и всё разрушит.

В аудитории я встречаюсь с Катей, и мы идём на пару, болтая о вчерашнем спектакле. Её глаза сияют, когда я рассказываю об Ане, о том, как она была великолепна на сцене, как зал взрывался аплодисментами. Я показываю ей браслет — серебряный, с крошечными книжечками, которые тихо звенят, когда я двигаю рукой.

— Оль, а это ведь платина, — Катя рассматривает подарок, её пальцы аккуратно касаются подвесок, и в её голосе смесь восхищения и зависти. — Повезло тебе.

— Он женат, так что я не сильно обольщаюсь, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжимается. Я до сих пор не могу забыть, как Альберт смотрел на меня вчера, как его губы касались моих, как он говорил, что не отступится. И как я, несмотря на всё, всё ещё жду другого.

— Ты же говорила, что она болеет, — Катя поднимает бровь, и её тон становится чуть насмешливым.

— И что, мне своё счастье строить на чужой смерти? — огрызаюсь я, чувствуя, как щёки горят. Я не хочу думать об этом, не хочу чувствовать себя виноватой за то, что позволяю Альберту быть рядом, за то, что мне нравится его тепло, его забота.

— Не знаю, но мужик явно на тебя запал, тем более ты с ним ещё не спала, — Катя хмыкает, и я закатываю глаза.

— А это тут при чём?

— Ну обычно мужики дарят цацки после жарких ночей… — она подмигивает, и я фыркаю, но её слова цепляют. С Рустамом всё было иначе — никаких подарков, только его руки, его власть, его грубость, от которой я задыхалась и которую, к своему стыду, хотела снова.

— Ну не все они одинаковые, — бормочу я, но Катя только качает головой.

— Да все одинаковые. Все хотят одного и того же. Просто некоторые берут, а некоторые разрешения спрашивают.

Её слова бьют в цель, и я чувствую, как внутри всё холодеет. Альберт спрашивает. Рустам берёт. И я не знаю, что хуже — или что я хочу больше.

После занятий мы идём в библиотеку, где нас ждёт новое поступление книг. Я сижу за стеллажами, окружённая запахом свежей бумаги и пыли, сортирую тома, стараясь утонуть в работе. Пальцы скользят по корешкам, и я почти расслабляюсь, когда слышу знакомый голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, который пробирает до костей.

— Добрый день, я хотел бы книгу вернуть, — Рустам. Это точно он. Книгу вернуть? Что за бред?

— Ой, привет, — Катя, похоже, узнала его, её голос становится чуть игривым. — А у тебя есть абонемент?

— Да, как-то оформили вне очереди, — отвечает он, и я сжимаю зубы, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сволочь. Его грязные намёки не поймёт только глупый.

— Ну давай. Будешь ещё что-то брать? — Катя явно в восторге, и я представляю, как она улыбается ему, поправляя волосы.

— Буду, конечно. Просто не заходил давно. Посоветуешь что-нибудь?

— Ой, это пусть лучше Оля посоветует. Она в этом мастер.

— А она тут? Не видно чего-то? — его голос становится чуть ниже, и я чувствую, как он смотрит в мою сторону, даже не видя его.

— Оль, Рустам пришёл, поможешь ему книгу выбрать? — кричит Катя, и я стискиваю зубы так, что челюсть ноет. Так хочется просто послать его, выгнать, забыть.

Я встаю, медленно, как будто каждый шаг — это борьба, и выглядываю из-за стеллажа. Он стоит там, в своих фирменных спортивках и кофте с белыми полосами, которые обтягивают его мускулистое тело. Его взгляд — тёмный, тяжёлый, как всегда — цепляет меня, и я чувствую, как воздух становится гуще. Он не подходит, просто смотрит, и от этого по спине пробегает холод. Не смотри на него, Оль, шепчу я себе, потому что это затягивает в бездну воспоминаний — как он лежал на мне, упивался моим стыдом, моим оргазмом, моим криком.

— Ну, я не знаю, что вам нужно, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал холодно, но он дрожит. — Вы такой редкий гость.

— А вам бы хотелось видеть меня чаще? Я могу, — его губы изгибаются в этой его ухмылке, которая всегда заставляла меня терять контроль.

— Не стоит. В библиотеку захаживают и другие читатели, гораздо более осмысленные, — огрызаюсь я, чувствуя, как гнев смешивается с чем-то ещё, горячим, запретным.

— Ну куда уж мне до осмысленных, — он пожимает плечами, но его глаза не отпускают меня, и я чувствую, как ноги становятся ватными.

Я фыркаю, ухожу в другой зал и приношу «Серотонин» Мишеля Уэльбека — книгу, которая, как я надеюсь, ужалит его своим цинизмом. Он вертит её в руках, поднимает свои чёрные брови, и я заставляю себя не смотреть на его руки — сильные, с мозолями, которые я помню на своей коже.

— О чём? — спрашивает он, и его голос — как прикосновение.

— О том, что все самые глупые поступки в мире мы совершаем под влиянием эмоций. Но если их отсечь, остаётся только прагматизм, — отвечаю я, стараясь звучать равнодушно, но внутри всё кричит: уйди, исчезни, оставь меня.

— Почитаю, а то мне так порой не достаёт прагматизма, — он ухмыляется, и я вижу, как Катя улыбается ему, оформляя книгу. — Катюш, оформите.

— Конечно, — она сияет, как будто он только что предложил ей мир, а я ухожу обратно за стеллажи, занимаюсь книгами, пытаясь восстановить дыхание. Мои пальцы дрожат, когда я перекладываю тома, и я ненавижу себя за то, что его присутствие до сих пор выбивает меня из колеи.

Минут через десять телефон вибрирует, и я достаю его, чтобы ответить на сообщение Альберта. Он часто пишет. Но сейчас это не он. Рустам.

«У меня выходной. Сегодня зайду. Освободи вечер».

Глава 42.

Я смотрю на сообщение. То есть он где – то несколько недель гулял, трахался не разу не сообщил о себе, а теперь считает, что стоит ему написать, как я накрою для него стол и раздвину ноги. И эта мысль дико манит. Он, сволочь, знает, как это работает — одно слово, и я уже представляю его низкий с хрипотцой голос. Грубые руки на моих бёдрах, его запах, от которого кружится голова.

Сжимаю телефон в руке так крепко, что кажется сейчас он сломается.

Это как зависимость. Зависимость от человека самое худшее. Но стоит лишь один раз побыть сильной, один раз сказать ему «нет», то все закончится. Это всего лишь сила воли, которая у меня есть.

Должна быть.

Я выключаю телефон, сую его в карман пиджака.

— Генриетта Михайловна, можно? — заглядываю в кабинет заведующей. – У меня мама в области теперь живет. Я бы хотела к ней поехать пораньше. А то не успею на электричку.

— А что там с новыми книгами. Разобрала?

— Конечно.

— Ну ладно, иди. А завтра ты во сколько будешь? Сама знаешь, на Катю никакой надежды.