Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 18)

Его язык кружит, давит в нужных местах, и всё во мне трещит, словно остатки ниток на рвущейся одежде.

Я дрожу, ногтями царапаю дерево полки, скидывая часть книг.

Громкий стон рвётся наружу, и меня захлёстывает волна за волной.

Я теряю дыхание, тело содрогается, ноги едва держат.

Но Рустам не останавливается, пока я не захлёбываюсь от чувств, пока не становится слишком больно от сладкой чувствительности, которая тянется от клитора по всему телу до самого горла, сжимающегося от слез, настолько мне хорошо. Хорошо и больно, что это закончилось.

Я только начинаю ловить ртом воздух, когда Рустам поднимается, поднимает пальцы и рисует влагу на моем лице. От щеки до губ, куда вталкивает пальцы, требуя грубо и безапелляционно.

— Соси.

Я сглатываю, до чиста вылизывая длинные пальцы, чувствуя терпкий солоноватый вкус.

— Умница. Как же хочется увидеть в этих пухлых губках свой член.

Я качаю головой. Даже подумать боюсь об этом.

В одно движение Рустам разворачивает меня лицом к стеллажу, руки падают на полку, книги качаются.

— Будешь будешь сосать, сама будешь умолять, — его тело прижимается сзади, горячее, твёрдое. Он скидывает джинсы до колен. До слуха доносится шелест фольги.

Пальцы грубо задирают юбку, стягивают с плеч пуловер. Движения резкие, лишённые нежности, и вот я уже остаюсь почти обнажённой в холодном голубом свете монитора.

Одежда скомкана на талии и груди, и я ловлю своё отражение в стекле шкафа напротив. Словно это не я — чужая девчонка с растрёпанными волосами, со сползшей тканью, с оголённой кожей, дрожащая и подчинённая. Уязвимая.

И вместе с тем — в этом есть что-то дикое, стыдное, запретное, будто я сама смотрю на себя как на чужую фантазию. На картинку, которая ещё вчера вызвала бы у меня отвращение, а сегодня — обжигает изнутри.

Я чувствую, как кровь пульсирует в висках, как горит лицо. Словно раздета не только кожа, но и душа, и я не знаю — хочу ли я сбежать или остаться в этой картине до конца.

— Ты кончила, теперь моя очередь, — рычит он, голос густой, хриплый, а грубые руки сжимают грудь сквозь лифчик — Я вытрахаю тебя так, что будешь помнить несколько дней.

Его слова врезаются в меня, как искра в порох. Я выгибаюсь назад, и он входит без предупреждения, резко, глубоко. Нет нежности, только жгучая жажда. Я вскрикиваю, звук отражается эхом в пустой библиотеке. Он смеётся низко, хищно:

— Вот так, малыш. Пусть все знают, кто заставляет тебя чувствовать это.

Каждое его движение жёсткое, выверенное, полка дрожит под моими ладонями. Его рука тянется вверх, запутывается в волосах, откидывает голову назад. Губы касаются уха:

— Ты это любишь, правда? Любишь, как я тебя трахаю. Как делаю своей.

Я не могу ответить. Не могу думать. Могу только ощущать — его в себе, его слова в крови, его силу в каждом толчке. Оргазм накрывает снова, ещё быстрее, чем первый. Его пальцы находят меня спереди, доводят до края, и я срываюсь в крик, сжимаюсь вокруг него, дрожу всем телом.

Он рычит, движения становятся неровными, остервенелыми. Рустам надсадно дышит мне в ухо, словно захлёбывается в собственном удовольствии, вдавливая меня в полку так сильно, что боль становится невыносимой.

Он словно чувствует это, сжимает мою талию, другой рукой накрывает волосы, сжимая их в кулаки, продолжая скользить внутри снова и снова. Быстрее. Грубее, словно готовится вот — вот взорваться.

А так хорошо быть к нему прижатой тесно, чувствовать как его горячее тело бьется об мое, а кожа соприкасается с кожей при каждом ударе.

Жарко невыносимо. Остатки одежды кажутся лишними. Хочется еще еще.

— Да, господи да.

Удовольствие скомнаное несколько мгновений назад становится больше, распирает изнутри, натягивая пружину где – то очень глубоко. И хочется еще, еще… Еще немного.

Он уже не человек, животное, а я лишь добыча, которая принимает серию яростных ударов члена в самое нутро. И эта грубость мне нравится. Нравится как он шлепает по попе, оставляя горячий след от влажной ладони, нравится как сжимает грудь, тискает соски, оттягивает волосы и кусает в шею.

— Су-ука! — воет он, делая еще несколько точечных ударов, пока я не глохну от пульсации в висках и собственного крика.

Он кончает рывками и спокойно выходит, завязывая резинку узлом. А я почти падаю на стеллаж, усиливаем воли держусь на ногах.

Мы стоим, тяжело дыша. Воздух густой, пропитанный нами. Когда он выходит, я почти падаю, держась за полку. Ноги ватные, тело ломит.

Господи, когда бы я вообще могла такое приставить, что буду так себя вести в святом месте знаний. Кажется сейчас, что все чопорные авторы мира пишущие о великом осуждают меня и смеются, когда вместо романтического предложения руки и сердца слышу:

— Я же говорил, Олька, — голос низкий, уверенный. — Ты не хочешь, чтобы я уходил. Купи себе что-нибудь красивое. В следующий раз хочу видеть это на тебе.

Он суёт пачку денег в мой карман, пальцы скользят чуть дольше, чем нужно

И уходит. Растворяется в темноте, как тень.

А я остаюсь среди книжных полок, с бешено колотящимся сердцем и таким хаосом внутри, что не разобрать — счастье это или катастрофа. Стыд заливает целиком. И желание бросить эти деньги ему вслед, но вместо этого я стекаю по полкам на пол, залитый терпкими каплями моих собственных выделений и реву. Реву не потому что он унизил меня, а потому что вся эта эротическая сказка быстро кончилась.

Глава 21.

— Оля! Оля! — голос режет сквозь сон, как тупой нож по стеклу.

Хочется зарыться под одеяло, стать мебелью, стеной, чем угодно — лишь бы не человеком, которому снова надо отвечать.

— Я никуда не пойду, — бормочу в подушку. — Заболела.

И действительно, вчера написала заведующей. Пусть решит сама, от чего я болею — от наглости или глупости. Мне без разницы. Главное — не видеть сегодня библиотеку, не чувствовать этот липкий запах пыли, бумаги и сожалений.

Только вот голос звучит не матерински.

Открываю глаза — и вот она, стоящая надо мной, сияющая, будто только что сошла с афиши.

Моя сестра.

Вся такая: ровная спина, гладкая кожа, подбородок уверенности. Даже раздражение у неё — благородное.

Ну почему я не такая красивая.

— Что? — выдыхаю, моргая.

— У нас вылет через пять часов. Забыла?

— Вылет?.. — медленно вспоминаю. — Боже. Париж.

Слово, которое вчера казалось спасением, сегодня звучит как вызов.

Я же согласилась. Сама. Добровольно.

— Я ничего не собирала, — шепчу, озираясь на комнату.

Всё вокруг — как после катастрофы: платья на полу, свитера на кресле, чашка с недопитым кофе, потёкшая тушь на зеркале.

Вчера я пыталась начать новую жизнь, сжечь старую, только спичек не нашла.

Всё бросила в центр комнаты, как символ своей усталости.

Я никогда так не делала. Всегда прибирала. Всегда старалась быть «удобной».

— Даже интересно, — говорит сестра, оглядывая мой хаос. — Что у тебя там происходит, если ты всё забыла?

— Всё, что угодно, только не жизнь, — отвечаю себе под нос.

Она не слышит.

— В принципе ничего не бери. Только паспорт и телефон. Остальное купим.

— А зубы почистить дашь или в пижаме потащишь? — ворчу, уже чувствуя, как обречённо сдаюсь.

— Полчаса тебе. Я пока чай попью.

Она уходит, и в комнате снова тишина.

Я остаюсь сидеть на краю кровати, поджав ноги, будто ребёнок, наказанный за то, что слишком веселился. Да уж, повесилась вчера. До сих пор тошно. И ведь не от Рустама. А от самой себя, что мне это нравится.