Любовь Попова – Куплю тебя, девочка (страница 26)
— Нет, идиот! Я же о другом толкую! — объясняю, как будто на арабском русскому как пройти в библиотеку. — Если ты думаешь, что женщинам проще раздвинуть ноги, то глубоко заблуждаешься! Ты ничего не знаешь об этой жизни. И поверь мне, просто хорошо трахаться — недостаточно!
— Я не хотел… — сдается он под моим напором, а мне от его «не хотел» плакать хочется. Я ненавижу слезы, потому что они никогда никому не помогали. Слезы бесполезны, если кто-то хочет причинить тебе боль, а значит их надо сдерживать, чтобы наоборот вводить любую мразь в недоумение.
— Хотел. Хотел. Тебе очень хочется уколоть меня побольнее. Унизить, потому что так ты скрываешь, что я на самом деле для тебя значу. Так ты скрываешь своё чувство вины.
— Я не виноват, что ты стала…! — часто дышит, снова срывается на крик, но слово «шлюха» уже произнести не может. Прогресс…
— Так и я тоже! — ору в ответ, резво собирая с пола свои вещи. Никита останавливает меня на выходе, вдавливает в дверь, хочет поцеловать, что-то пытается сказать, но в ушах такой гул, что только и слышу его недавние слова:
«Хорошо, что тебя не нашли».
Дрожу как от холода, пока он пытается найти мои губы, но в итоге я нахожу его. Зубами. Так, что чувствую металлический вкус крови.
Пока Никита в шоке отстраняется, вытирая раненную губу, я, почти не слыша, что говорю, выдаю:
— Жаль, что ты не пытался запихнуть мне в рот член, я бы с удовольствием его откусила.
Больше не в силах смотреть на его ошалелую рожу, выбегаю из спальни. Надеюсь, никто не сбежится посмотреть, что за треш происходит в комнате принца Самсоновых.
В своей спальне сразу бегу в душ, включаю холодный режим на максимум, чтобы опомниться и снова постараться стать хладнокровной. Почему-то с Никитой получается все хуже и хуже. Почему-то с ним слезы все чаще грозятся показаться на видевших дерьмо жизни глазах. Он словно вскрыл заваренную банку сгущенки, и теперь от эмоций начинает тошнить, как когда-то тошнило от сладости сгущенного молока.
Обнимаю себя за плечи, пока хлесткие ледяные струи смывают с меня волны горячей обиды. Злости. Гнева. Я все пытаюсь взять себя в руки, пытаюсь оправдать Никиту. Он же действительно не хотел меня обидеть? То есть, именно в тот момент, после оргазма, сказал первое, что пришло ему в голову. То есть первое в голове возникло, что он не прочь трахать меня с самого раннего возраста. При этом такое не вяжется с имиджем благочестивой семьи слуги народа. То есть лучше бы я действительно умерла. Отличная логика, отличные мысли в голове после крышесносного секса. А главное, как льстит мне. Ух….Знать, что для кого-то являешься проблемой, всегда приятно.
Выхожу из душа, только когда тело уже занемело, а зубы начали стучать друг о друга. Стучат не только зубы, но и в дверь. Окно я закрыла, так что Никите только и остается, что подрабатывать дятлом.
— Алена… — голос за дверью, кажется, не собирается извиняться. Ну и правильно. Кто вообще извиняется перед проституткой?
— Я хочу спать, — начинаю я игру, но слышу то, что погружает меня в уныние.
— Мне надо уехать. Вернусь завтра, и мы поговорим.
— Не утруждайся, — отвечаю я, подходя все ближе, наполненная желанием рвануть к Никите, остановить его, отомстить за обидные слова. Поцелуем…
— До завтра, Ален, — не поддается он на провокацию, и комната мгновенно наполняется тишиной и моим прерывистым вздохом. Ушел. А я так и стою, замерев, не веря, что то, что было так хорошо — закончилось.
Был секс и нет секса.
И тело помнит, жаждет повторения, вот только душа болит. Словно у обжоры, который сорвался с диеты и запихнул в себя по меньшей мере торт.
Вздрагиваю только, когда шум гравия обозначает приезд такси.
****
Зря Никита сказал про то, что вернется завтра. Потому что весь следующий день как будто застыл в ожидании этого подонка. И я совершенно не понимаю, как себя вести. Имею ли я право обижаться. Имею ли я право отлучать его от тела. Да и хочу ли?
Ответы на мои вопросы ждут меня в его спальне, куда я все время боялась заходить одна. Но уже после ужина, после того, как все отправились спать, я в трепетном ожидании любовника зашла в его обитель и была в немом шоке, когда нашла это….
Глава 25
За окном уже стемнело, свет уличной лампы пробивался сквозь полуприкрытую портьеру. На небе медленно зажигались звезды, словно фонарщик протирал каждую от пыли, чтобы они горели ярче. Но все это стало не важным. Мир превратился в одно сплошное «не важно», пока я смотрела в папку.
Ее не найдешь с первого взгляда. Нет. Она спрятана хорошо. Просто увидев голубой пластиковый уголок, я не удержалась. Залезла в тумбочку и теперь пожинаю плоды своего любопытства.
Сглатывая слезы, перебирая рисунки, я перебирала в голове воспоминания.
Рисунки уже поистрепались, бумага стала мятой. Но это были те самые рисунки Никиты, которые он делал еще в приюте.
Вот я с двумя косичками. А вот наши сплетенные пальцы. Он тогда даже мой порез от банки сгущенки умудрился нарисовать. Вот здесь он худо-бедно смог изобразить, как расчесывает мне волосы.
Отодвинув папку, закрывая ее, словно это поможет остановить поток слез, я смотрю в пустоту и не верю в происходящее. Он сохранил их. Даже не так. Он съездил в приют, нашел их и сохранил. Отрывки самого счастливого времени в моей жизни.
В детский дом я попала с рождения. Не знаю, умерла ли мать, или просто отказалась от меня. Но когда я спросила о матери воспитательницу, мне сказали, что мы все брошенки. Никому не нужны. Даже государству. Я как-то смирилась с этим знанием. Училась драться, училась воровать, сбежать пыталась. Но все закончилось, когда появился Никита.
Чистый, прилизанный, явно из обеспеченной семьи. Приемной, как теперь выясняется. Я хотела отобрать его рисунки, такими замечательными они мне показались. Мы подрались, и все унесло ветром. Он тогда кричал, хотел снова меня ударить, а потом махнул рукой и сказал, что нарисует новые, а мне не покажет. А я все равно перелезла через забор и собрала кое-что. Принесла в знак примирения. Он ничего не сказал, потому что рисовал. Но когда я попыталась уйти, схватил за руку и предложил посидеть рядом.
Сколько же в этом было детской искренности. Сколько чистоты. Именно эти часы наблюдения рядом с ним я вспоминала с особой теплотой, потому что они, словно белая краска, смывали грязь с моей жизни. Ну как смывали — пытались.
Никита уже тогда был мажористым, но вместе с тем добрым, отвечающим за свои слова. Что говорить, что я стала воспринимать его, как Бога. Ведь он меня всегда защищал. Это было таким правильным, хоть и некоторые моменты кажутся глупыми.
И это глупое клеймо, вырезанное кровью…. Мы сделали это, когда подслушали, что нас будут перевозить, потому что рожей вышли. Мы хотели себя изуродовать, но не успели.
Никита мог стать каким угодно ублюдком, но в его душе тоже хранятся воспоминания о светлом времени, когда мы не болели похотью, когда мы были братом и сестрой.
— На веки вечные.
— На веки вечные.
Первым порывом хочу забрать папку в свою комнату и спрятать. Обязательно забрать, когда буду уходить из этой семьи. Это неизбежно, как и то, что Никита однажды станет депутатом. Изменить мир он жаждал еще в раннем детстве. И кто я такая, чтобы ему мешать?
Я снова открываю папку, постоянно стирая слезы, чтобы не закапать хрупкие листы. Потом вижу уже новые рисунки. Там вроде бы я, но другая. Черты лица смазаны, тело походит на героинь аниме с большой грудью. Мальчик рос и фантазировал. И в этих фантазиях не было уже ничего невинного. Особенно в одном из последних рисунков, где над девочкой нависла угроза в виде голого мальчика.
И как бы это не было пошло, я улыбаюсь. Потому что все это наше с ним. Все это желание быть вместе. Интересно, когда он перестал рисовать? В какой момент отец ему сказал, что это не мужское занятие, а повел его в школу бокса или еще каких боевых искусств. Когда Никита похоронил меня в своей памяти, как и запрятал эту папку?
От просмотра рисунков, уже не знаю, какого по счету, меня отвлекает хруст гравия. Приехал…
Я тут же собираю рисунки и хочу рвануть в свою спальню, но хлопок дверцы машины вынуждает меня подойти к окну и взглянуть на приехавшего на такси Никиту, который смотрит в мое окно.
Сглатываю, осознавая, что обида, что я лелеяла весь день, больше не стягивает грудь. Там другие чувства. Света. Тепла. Любви. Что-то большое, как солнце, что-то бесконечное, как Вселенная.
Я люблю Никиту.
Я. Люблю. Его.
Что бы он не сказал и сделал, буду его любить. Задохнувшись от нового знания, от чувств, что стянули пленкой кожу, я убираю папку на прежнее место. Куда я теперь. Теперь только с ним, пока я здесь.
Раздеваюсь до нага и укладываюсь в кровать. В кровать Никиты, которая даже после смены белья заполнена его запахом. Терпкий, древесный, теплый, родной. Нежусь на свежих простынях, отсчитывая секунды до его появления. Он скорее всего заглянет сначала ко мне. Нахмурится, потом пойдет к себе, чтобы принять душ, а тут я. Нагая, ждущая, готовая принять его в себя без прелюдий.
В теле уже поток лавы стремительно движется по венам, наполняет меня желанием и острой жаждой. И только одному человеку под силу ее утолить.