Любовь Перуница – Супружеская бизность (страница 47)

— Ну, рассказывай.

Я качаю головой.

— Завтра.

Она смотрит на меня внимательно.

— Устала?

— Очень.

Она мягко улыбается.

— Тогда в баню и спать. О Егорке не беспокойся, он уже смотри, как хорошо с дедом играет.

И действительно, они уже нашли банку с пуговицами и перебирают плоские разноцветные блестящие кружочки, разглядывая каждый.

Я поднимаюсь, направляясь в комнату, где раньше спала только я, а потом и мы вдвоём с Андреем.

В комнате, где я проводила чуть ли не каждое лето, обстановка выглядит совсем несовременной, но всегда остаётся очень уютной, с приятным запахом, несмотря на пыль. На просторной кровати с металлическим каркасом уже застелено свежее постельное, а сверху лежит стопка чистого белья, халат, полотенца. Запах упоительный — всё сушится на свежем воздухе.

Размякшая после бани, еле плету к дому ноги в резиновых сапогах. Звуки чавкающей грязи под моросящий дождь заставляют замереть на улице, чтобы прислушаться к природе. Музыка для уставших ушей.

Забираю у подуставших родителей от неуёмной энергии сына. Укладываю Егора в кровать, ложусь рядом и закрываю глаза, и впервые за много месяцев проваливаюсь в сон почти сразу. Без тревоги. Без мыслей. Без ощущения, что если я сейчас усну, мир развалится.

Отличная передышка!

Глава 39

Отец

Я просыпаюсь раньше будильника.

Странное чувство — будто кто-то тихонько тронул за плечо. Минут пять лежу с открытыми глазами, смотрю в серый потолок и никак не могу понять, что меня разбудило. А потом доходит, что это тишина. В доме стоит такая тишина, что звенит в ушах. И только через несколько секунд до меня доходит: в этой тишине не хватает одного звука. Элины.

Обычно я просыпаюсь оттого, что она возится на кухне, гремит посудой, переговаривается с детьми. А сегодня — ничего. Как будто из привычного, немного хаотичного, но такого родного шума выдернули самую важную ноту.

Я смотрю на часы. Семь утра. Боже, детям же по субботам в школу!

В голове прокручивается вчерашний день: вокзал, её лицо у окна поезда, Алиса, которая махала рукой так долго, что я боялся, она сейчас упадёт с перрона. Элина уехала всего на два дня, но дом сразу стал другим. Опустевшим. Я и не подозревал, как сильно её присутствие меняет всё пространство вокруг.

— Ну что, Серебров, — говорю я себе вполголоса, приподнимаясь на локте. — Теперь ты главный.

С кухни доносится тихий шорох. Кто-то уже там.

Я натягиваю домашние штаны, накидываю кофту и бреду вниз. Деревянные ступеньки привычно поскрипывают под ногами.

Полина стоит у плиты с растрёпанными волосами и в пижаме. Наливает кипяток в кружку, достаёт пакетик чая. Её движения медленные, будто она ещё не проснулась до конца. На столе раскрыта тетрадь, ручка лежит рядом. Она делает вид, что не заметила, как я вошёл.

— Доброе утро, солнышко. Рано встала, — говорю я, прислоняясь к косяку.

— Уроки доделываю, обещали проверить — бросает она, не оборачиваясь, засыпая хлопья в тарелку.

Я подхожу ближе, заглядываю в тетрадь. Алгебра. Какие-то сложные дроби, уравнения. Я даже не помню, когда в последний раз видел школьную тетрадь.

— Помочь? — спрашиваю.

Она, наконец, поворачивается и смотрит на меня так, будто я предложил починить космический корабль голыми руками.

— Ты умеешь? — в её голосе слышится такое искреннее сомнение, что я почти обижаюсь.

— Иногда, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало уверенно.

Она пожимает плечами, кивает на тетрадь.

— Тут задача странная. Я уже полчаса сижу.

Налив себе кофе, сажусь рядом. На секунду замираю, вглядываясь в цифры. В голове медленно, как старая машина, просыпаются воспоминания из школьной программы. Дроби, общий знаменатель, умножение… Чёрт, когда я этим занимался в последний раз? Кажется, в девятом классе.

— А, понял, — говорю я минуты через три.

— Правда? — она смотрит с недоверием.

— Наверное.

Я беру ручку и начинаю объяснять на скомканном рядом черновике. Сначала неуверенно, подбирая слова, потом всё быстрее, потому что вспоминается само собой. Полина слушает, хмурится, потом вдруг начинает быстро писать в тетради.

— О, — выдыхает она.

— Что?

— Получилось. — Она отодвигает тетрадь и смотрит на меня почти удивлённо. — Ты правда понял и помог.

— Я же говорил.

Она задумчиво крутит ручку.

— Если честно, я уже и не помню, когда мы с тобой делали уроки.

Я молчу секунду. Честно? Да, пожалуй, это честно хоть и звучит обидно, но я верю, что сказано это не от злого сердца.

— И я не помню. — Признать честно свою неправоту — первый шаг к исправлению.

Она хмыкает, и в этом звуке нет обиды. Скорее какая-то странная, взрослая констатация факта.

В этот момент сверху раздаётся грохот, от которого, кажется, люстра качнулась.

— ПАПА!

Артём что-то явно не может найти. Я уже знаю этот тон — сейчас начнётся.

— Я здесь! — кричу в ответ.

Через секунду он скатывается по лестнице, на ходу натягивая свитер. Волосы торчат в разные стороны, лицо красное, глаза бегают.

— Где мои кроссовки⁈ У нас сегодня физра!

Я спокойно смотрю на него, подбирая фразочки из детства. Ну откуда я могу это знать? Сборами всегда занималась Элина.

— Там, где ты их оставил.

— Я их не оставлял! — он мечется по коридору, заглядывает под диван, за штору, под стол. — Пап, это не смешно! Давай искать.

— Я и не смеюсь.

Демонстративно открываю шкаф в прихожей. Кроссовки стоят аккуратно на полке. Артём замирает.

— А… да.

— И как же они туда попали?

Он мнётся.

— Не знаю.

— Магия, — говорю я, и он недовольно бурчит, но кроссовки убирает в пакет. А потом вдруг поднимает голову и смотрит на меня серьёзно.

— Мама не приехала, да?

— Нет.