Любовь Перуница – Супружеская бизность (страница 11)

Мне страшно. Я прекрасно понимаю, как выглядит дом — и как выгляжу я. Даже если бы закричала: «Подождите! Это не то, чем кажется!» — вряд ли бы меня услышали. Их задача — зафиксировать «объективную» картину, а не вникать в обстоятельства.

Что видит комиссия? Женщину с опухшим сонным лицом и запахом алкоголя, беспорядок, грязь на кухне. Им, кажется, этого мало. Шквал вопросов сыплется на меня, как на допросе. Формальных, не оставляющих возможности объясниться.

— Пройдемся по безопасности, — голос Звонаревой режет слух. — Розетки без заглушек.

— Но дети знают, что нельзя туда лезть!

— Грудничок тоже «знает»? — ее взгляд буравит меня.

— Я за ним слежу! Он всегда под присмотром!

— Да? И где он сейчас?

— С бабушкой…

— А вы здесь…? — она многозначительно оглядывает меня.

— Отсыпалась после бессонной ночи.

Цокнув языком, Звонарева проходит на кухню.

— Отметьте: острые углы стола не защищены, травмоопасно. А это что?

Она указывает на переполненную раковину, проводит пальцем по столешнице. Предательская муха, только что влетевшая в окно, усаживается прямо в оставленную на столе тарелку с кашей.

— Антисанитария, — констатирует инспектор. — До паразитов недалеко.

Они ходят по кухне в уличной обуви и говорят мне об антисанитарии?

— Чем это пахнет? — внезапно спрашивает Звонарева.

Я пытаюсь принюхаться, но чувствую лишь запах пригоревшей каши.

— Свекровь варила завтрак.

— Да? И где же она?

— Свекровь или каша? Если каша — съели, — бессовестно вру я, понимая, как это звучит.

— Запишите: в холодильнике минимум продуктов, зато обнаружена бутылка с непонятной жидкостью, похожей на алкоголь.

— Это не алкоголь! — пытаюсь возразить я. — Это успокоительное на травах! Подарок свекрови…

— Ну да, конечно, «успокоительное», — скептически хмыкает она. — Не стыдно среди бела дня «успокаиваться»?

Черт. Как донести до них, что я не алкоголичка?

— Я вообще-то не пью! У нас грудное вскармливание!

После этих слов комиссия синхронно поднимает брови. Кажется, я только усугубила положение.

— У вас очень жарко, — замечает вторая женщина, семенящая за начальницей. — Вентиляция не работает? Строились с нарушениями?

— Попробуйте снять пальто, — срывается у меня.

— А вот хамить не надо!

Они проходят мимо с брезгливыми лицами. Меня корежит от бессилия, но скандалить нельзя — запишут как «невменяемую». Терплю из последних сил.

— Ванная комната… приемлемо, — диктует Звонарева, и я уже почти готова выдохнуть, когда она резко поворачивается ко мне. — А где в данный момент находятся ваши несовершеннолетние дети?

Вопрос застает врасплох, хоть и ответ мне известен.

— Старшие… в школе и саду. Поехали с няней. Младший… с бабушкой на прогулке.

— С няней? — бровь Элеоноры Марковны поползла вверх. — То есть, в момент нашего визита ни один из ваших четверых детей не находится под вашим непосредственным присмотром? И с кем именно из них мы можем пообщаться? Назовите контакты няни и бабушки.

Я замираю. Контакты Кати у меня в телефоне, но звонок ей сейчас — это подписание себе приговора. Она явно не в том состоянии, чтобы внятно общаться с опекой после утреннего скандала. А Клара Павловна… Бог знает, что она наговорит.

— Я… не помню наизусть, — неуверенно говорю я. — В телефоне…

— Не помните контактов людей, с которыми оставили своих детей? — Звонарева обменивается красноречивыми взглядами с коллегами. — Это… интересно. Отметьте, — она обращается к своей помощнице, — отсутствие прямого контакта с детьми в учебное время, невозможность предоставить координаты ответственных лиц.

В этот момент раздается щелчок открывающейся двери. На пороге — Андрей. Его взгляд мгновенно сканирует ситуацию: комиссия, мой помятый вид, гнетущая атмосфера.

— Элеонора Марковна, — кивает он, стараясь сохранить деловой тон, но я вижу, как напряглись его плечи.

— Андрей Викторович, как раз кстати. Не могли бы вы предоставить нам контакты лиц, с которыми в данный момент находятся ваши дети? Ваша супруга затрудняется это сделать.

Андрей на секунду замирает. Я вижу, как в его глазах мелькает паника, тот самый страх, который гложет и меня. Он не оправдывается, не пытается что-то выдумать. Вместо этого он молча подходит ко мне и берет мою дрожащую руку в свою. Его ладонь теплая, твердая, на момент успокаивает, но эта поддержка кажется такой хрупкой против каменных лиц комиссии.

— Контакты я предоставлю позже, — говорит он ровно. — Сейчас они не под рукой.

Звонарева смотрит на наши сплетенные пальцы, и на ее лице появляется что-то похожее на брезгливость.

— Как удобно, — произносит она сухо. — Что ж, мы составили достаточно полную картину. Нарушения налицо: условия, не отвечающие требованиям безопасности, антисанитария, оставление детей без надлежащего присмотра, — ее взгляд скользит по мне, — и, как вишенка на торте, состояние алкогольного опьянения законного представителя, явно не способного нести ответственность. Ознакомитесь с актом в установленные сроки.

Она кладет на стол несколько листов и, не прощаясь, выходит вместе со своей свитой. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Тишина, которая воцаряется в прихожей, оглушает. Андрей все еще держит мою руку.

— Как ты? — тихо спрашивает он. — Как все это… прошло?

Его голос, полный искренней тревоги, становится последней каплей, которая переполняет чашу моего терпения. Вся ярость, весь ужас, вся унизительная беспомощность, которые я сдерживала все это время, вырываются наружу.

Я резко выдергиваю руку.

— Как прошло? — мой голос срывается на крик. — Ты серьезно спрашиваешь? Они сейчас составляют документы, чтобы забрать наших детей! Они считают меня алкашкой и ненормальной! А ты спрашиваешь, «как прошло»? Где ты был, Андрей? Где ты был все это время, пока твоя мать сводила меня с ума? Пока я одна тащила на себе все это?

Слезы душат меня, но я не могу остановиться.

— Ты приезжаешь, когда все уже кончено! Берешь за руку, как будто это что-то меняет! Это ничего не меняет! Они видели беспорядок, они видели меня… а тебя они не видели все эти месяцы, когда ты сбегал на работу, к своей дизайнерше, партнерам, куда угодно, только не домой!

Я задыхаюсь, опираясь о стену. Андрей стоит передо мной, бледный, с глазами, полными боли и злости. Но сейчас это ничего не значит — уже слишком поздно для слов, для объятий, для поддержки.

Слишком поздно, чтобы остановить ту машину, которую мы сами и запустили своим равнодушием друг к другу.

Глава 14

Топливо, которого нет

В один момент может так случиться, что в тебя больше не верят. Все, что ты делаешь, воспринимается либо как должное, либо как недостаточное. Это обижает. Бьет по самолюбию. Задевает меня как мужчину.

Для меня топливо в отношениях — это похвала. Восхищенные взгляды жены и детей. С Элиной всегда было объективно трудно их получить, а сейчас ситуация диаметрально противоположна. Что бы я ни делал — всё плохо. Это вымораживает во мне всякую любовь к дому и жене. Вот дерево такого с тобой не сделает. Но оно и не обнимет, не поцелует, не скажет, как сильно любит.

Сейчас и дома этого нет.

Мне хочется привести доводы, продавить свои аргументы. Но какой смысл? Моя женщина плачет. Она не внемлет моим словам. Бьется в истерике. Я ее такой уязвимой даже во время родов не видел.

Как она не понимает? Сейчас самое важное — выйти из этого дерьма. Вправить мозги Полинке, улучшить дела дома…

Разве я ничего не делаю? Я вот здесь, пришел, как смог. Разве я мог выгнать представителей крупного завода из Москвы? Она не понимает моих приоритетов. Эгоистично себя ведет.

Здравый голос шепчет: она ради детей, ради семьи старается. А разве я делаю не то же самое? Но если мы оба правы, значит, где-то мы также и ошибаемся вместе? Или правда у каждого своя?

— Тебе нужна помощь. Я могу тебе помочь?

— О, ты вспомнил, что ты муж и отец? — ее ядовитые слова прожигали дыры в моей броне из спокойствия и хладнокровия. — Хочешь помочь⁈ Избавь наш дом от своей матушки.

— Не придумывай то, чего нет. Она тоже хочет как лучше. Что мама делает не так? Какие у тебя претензии?