Любовь Левшинова – Гордость и предупреждение (страница 11)

Он почти доделал конечный вариант бизнес-плана, не без помощи профессиональных консультантов, собирался представить его отцу уже на днях. Позже – начнется сезон и Вертинскому-старшему уже будет не до него.

А тут эта чертова девка, занимающая его мысли.

Крис бросил ручку на стол, схватил куртку со стула, собираясь в универ. Ничего, он выбросит ее из головы. Клин клином, как говорится.

Но сначала – в травмпункт.

– Милая, мы приехали. – Лилия потрепала дочь за руку, Татум нехотя открыла глаза.

Вчерашнее веселье не прошло бесследно: усталость вперемешку с вялостью накрыли Дрейк с головой, пока она пыталась сделать вид, что на «девчачьих посиделках» не было ничего крепче яблочного сока. Нижние веки неумолимо ползли вверх: ей предстояла задушевная беседа с лекарем душ.

Татум поморщилась, выключила радио.

– Переживаешь? – Лилия участливо заглянула в сонные глаза Тат.

Поразительно, как мать после всех скандалов с нерадивой старшей дочерью продолжала верить ей на слово. Будто не хотела признавать, что проблемы не решены. Будто тот случай вынул из нее все силы и мужество, а остаточные последствия должны были пройти сами собой.

– Нет, мне не привыкать. – Татум постаралась сказать это как можно мягче, но раздражения в голосе было хоть отбавляй: вернувшись домой в четвертом часу утра, она еле заснула, превозмогая тошноту и вертолеты перед глазами.

– Ладно. Удачи. Я подожду здесь.

Прекрасно. Лилия думала, что не нужна дочери. А Дрейк принимала нежелание навязываться за презрение. Конечно. Ее надежда и опора, умненькая Татум, которую Лиля с мужем собирались отправить в университет и сделать в будущем главой семейной компании, пустила жизнь под откос. А главное, сделала это раньше, чем нашелся повод.

Лилия изо всех сил старалась быть хорошим родителем, но в сложных ситуациях с детьми она боялась принять неправильное решение, поэтому чаще отходила в сторону, давая всему идти своим чередом, – надеялась на профессионалов. Со слов соседей, психолог Андрей Игоревич Старицкий знает, что делает, он поможет Татум.

Превозмогая желание распластаться и уснуть на асфальте, Тат вышла из машины. Долго искала на домофоне нужную фамилию. Тело будто стало тяжелее на восемьдесят килограмм, а к верхним векам подвесили грузики на ниточках – болтать не хотелось.

Раздался противный звук открывающейся двери, Татум вползла внутрь. Хотелось героина или от чего там наступает эйфория, только не подниматься на пятый этаж; Дрейк останавливалась на каждом лестничном пролете и зевала, зевала, зевала. Она уже даже не злилась – ей было все равно и чуточку обидно. Она, конечно, взрослая девочка, но мама могла бы побыть рядом. Просто так. Не из-за того, что Татум страшно. Ну, может, немного.

На пятом этаже ее встретила приоткрытая дубовая дверь – Татум неуверенно зашла, перед этим постучав костяшками по дереву.

– Входи, – прозвучало из гостиной.

Дрейк взяла себя в руки, начала превращаться в чрезмерно-уверенную-в-себе-суку. Скинула шарф и куртку, цокая каблуками, вошла в глубь квартиры.

Посреди просторной гостиной с высокими потолками перед ней предстала картина, которую она не ожидала увидеть: в белом кожаном кресле сидел молодой человек лет тридцати. Одет он был в джинсы и черную классическую рубашку, сидел нога на ногу, изучающе-насмешливо оглядывая гостью. Синие глаза и острые скулы скидывали ему лет пять.

«Красивый», – подумала Тат, стараясь не впасть в ступор и вести себя расслабленно.

– Доброе утро, – кинула она, присаживаясь в кресло напротив.

Сучесть сучестью, а хорошие манеры никто не отменял. Видимость, по крайней мере.

Старицкий ничего не ответил, все так же исподлобья оглядывая Дрейк, подмечая про себя всякие что-там-надо-подмечать-врачам детали.

Татум не нравился такой взгляд, но она села в кресле прямее, расправила плечи, поправила цепочку на шее, как бы невзначай пройдясь пальцами по линии нецеломудренных синяков на ключицах. Блефовать – так уверенно.

– Меня зовут Андрей Игоревич. – Он положил блокнот на стол, сцепил пальцы в замок у подбородка.

Его поза была расслаблена, большой палец поглаживал легкую щетину на подбородке. Татум его почти хотела.

Спать со своим психологом – очень плохо?

Она окинула взглядом помещение, чтобы не захлебнуться в собственных слюнях.

Высокие потолки, интерьер в стиле минимализм в светлых тонах, панорамные окна открывали прекрасный вид на Таврический сад. Стекло такое чистое – интересно, как будут смотреться отпечатки ее ладоней и груди на этом прекрасном стеклопакете?

– Хочешь что-нибудь сказать? – Старицкий нарушил затянувшуюся тишину. Татум дернулась, откидывая подальше грязные фантазии. – Почему ты здесь?

«С чего бы начать, Андрей Игоревич? – съязвила про себя Татум. – С того, что я – конченая психопатка?

Знаешь, сколько раз я хотела покончить с собой еще до всего? Четыре. Четыре, Андрей Игоревич, – это много. А после – еще семь.

Я потеряла опору и без понятия, как ее найти. Потеряла ее еще тогда, но много времени прошло, все должно было наладиться? Нет. Я научилась жить заново, невротические ритуалы помогают мне создавать иллюзию нормального существования, но глубоко внутри я все равно чувствую, что это иллюзия. Вчера я переспала с парнем, которого не знаю. Даже для меня прежней это было бы слишком. А все потому, что дыру в груди я заполняю лишь перебором бесполезного хлама. И что делать дальше – не знаю.

Родители мне помогли, но оказалось, это было разовой акцией. Я не хочу их расстраивать, да и они поверить не могут в то, что их первенец такой проблемный. Перманентно.

На особо веский случай я ношу с собой баночку снотворного и шоколад. Чтобы было не так страшно и горько уйти.

До всего для меня причиной остаться были родители, Ника, семья. Сейчас от самоубийства удерживают только дьявольское упрямство и врожденный сволочизм. Такого удовольствия я бывшим друзьям не доставлю. Буду жить, гнить им назло. Потому что выживание – лучшая месть.

Сейчас, например, Андрей Игоревич, я чувствую подступающую депрессию, и меня скоро вырвет оттого, что блокнот на вашем столе лежит неровно, а энциклопедия на букву Я стоит на верхней полке. Я чувствую себя последней шлюхой из-за вчерашнего траха с Вертинским, хоть и понимаю, что никто не имеет права меня осуждать. Но осуждаю я себя сама. Этого достаточно. А еще мне опять снятся кошмары. Да, это примерно то, что я могла бы сказать».

– Мне нечего сказать. – Татум вздохнула, отвела взгляд от намозолившей глаза полки с неправильно расставленными энциклопедиями. Как так можно вообще?

Мужчина заметил ее нервное передергивание плечами.

– Можешь исправить то, что тебе не нравится. – Он кивнул на стеллаж и улыбнулся так понимающе, что зубы оскоминой свело.

Татум выводило из себя, что не она хозяйка положения. И энциклопедия, стоящая не на месте.

– Меня все устраивает. С чего вдруг такие вопросы? – Она откинулась в кресле, прогнулась в пояснице – верхние пуговки на рубашке норовили оторваться.

Старицкий смотрел на нее сосредоточенно, сверкая синими глазами.

– Значит, показалось. – Его голос был наполнен скрытым сарказмом, но Тат продолжала хранить невозмутимый вид. – Тогда давай поиграем в ассоциации? – Он произнес это полувопросом-полуутверждением.

Его губы ассоциировались у Тат с ее сосками.

– Вы же тут устанавливаете правила. – Дрейк улыбнулась и решила не думать о губах, языке и еще-черт-знает-о-чем. Доктор Старицкий хоть и выглядел так, будто только окончил университет, но от него исходила уверенность в своем профессионализме – может, он ей действительно поможет.

– Хорошо. Говори первое, что придет в голову.

«А то, сука, никто не знает значение слова “ассоциация”».

Татум закатила глаза – это не укрылось от доктора. Встала, подошла к металлической тележке для чая. Вопросительно посмотрела на Андрея Игоревича, тот согласно кивнул.

– Начнем. Война? – Старицкий взял со столика блокнот, перьевую ручку, вперился взглядом в Татум.

Раньше таких простых вопросов ей не задавали – обычно просили описать куб, находящийся в пустыне, и рядом стоящего коня. А это может быть интересно.

– Золотая жила. – Она постаралась это сказать как можно спокойнее.

Она же особенная, правда? О таких в учебниках не пишут. Татум на это надеялась.

Старицкий кинул на нее секундный взгляд, вернулся глазами к блокноту, еле заметно улыбнулся.

– Дружба?

– Ложь. – А этот парень знает, как вывести из равновесия.

Тат постаралась унять нарастающую дрожь в руках из-за нахлынувших воспоминаний. Начала неспешно наливать чай.

– Религия? – Старицкий был предельно собран.

– Манипуляция, – грустно выдохнула Дрейк, будто прожила на этой земле уже тысячу лет и познала на собственной шкуре все грехи человечества.

– Любовь?..

Татум вспомнился Вертинский. Его теплые глаза и лукавая улыбка, его настойчивые руки и хриплый голос. Грудину сдавило тисками. Она всегда будет одна.

Сахар. В чай нужно положить сахар: одна ложка, две, три…

– Всего лишь игра. – Татум постаралась улыбнуться, проглатывая ком в горле.

Всем хочется тепла и ласки, но открываться людям страшно. Что, если расслабишься и напорешься спиной на приготовленный для тебя нож? Женщины, которые растворяются во вторых половинках, которые кажутся слабыми и беспомощными, на самом деле в тысячу раз сильнее других людей. Как нужно быть в себе уверенной, чтобы прыгать в бездну и не знать, что тебя там ждет: сталагмиты или мягкая перина? Легче обходить пропасть стороной и под разными предлогами не прыгать. Пусть тебя даже будут считать конченой сукой.