Любовь Котова – Предновогодний переполох. Творческое пространство «Да! Я – Автор!» (страница 2)

Хозяева отвечали за мясо, которое ещё томилось в маринаде.

Сначала царило вежливое молчание: взрослые ковырялись вилками в тарелках, детей усадили пить компот. Так продолжалось до тех пор, пока дева, принесшая глинтвейн, не предложила его попробовать. После этого начался кураж.

Кто-то не в тему громко произнёс:

– Мама приехала!

Через минуту раздалось:

– Люда, нам хана!

Никто не понял, почему именно хана, кому и кто такая Люда, но настроение окончательно съехало. Хозяин вечеринки напялил на давно привыкшую вести лысый образ жизни голову парик Рапунцель, хозяйка и молодая пара отплясывали на столе ламбаду, подрастающее поколение уже выламывало спинку дивана.

В этом безудержном веселье исчезновение разведёнки не заметили. Когда спохватились, сначала решили, что она в туалете. Потом – что вышла покурить. Потом – что просто не выдержала компании и ушла по-английски, как это обычно делают люди, уставшие от человечества. Никто даже не встал проверить – было неудобно, да и праздник всё-таки.

Но вдруг притихли дети. На это сразу обратили внимание, потому что тишина в их исполнении казалась подозрительной, хоть и приятной. Хозяин зачем-то поднялся и полез к розетке – не чинить, просто потрогать, убедиться, что она на месте. Розетка была тёплой и неожиданно приятной на ощупь. Это показалось странным, но он не стал развивать тему.

– Она давно ушла? – поинтересовалась его жена.

Все переглянулись. В этот момент стало ясно, что праздник закончился.

Где-то хлопнула форточка. Или не хлопнула – просто показалось. Потянуло сыростью. Дети смотрели в одну точку.

– Мам… – начал один из них и замолчал.

Тут из коридора донёсся громкий звук, будто кто-то бил железом по стеклу.

Никто опять не пошёл проверять. Это решение приняли молча, единогласно, как взрослые люди, которые слишком хорошо понимают, что иногда лучше не знать.

Праздник окончательно свернули. Компот накрыли крышкой. Мясо так и осталось в маринаде. Глинтвейн вылили – на всякий случай. Соседи разошлись, вежливо кивая друг другу и стараясь не смотреть в глаза.

Утром двор был обычным. Машины стояли на местах. Окна светились. Разведёнка так и не вернулась. Позже решили, что она уехала. Куда – неважно. Так проще.

А в Африке расцвёл кактус.

Поздняк метаться

На носу Новый год, и город начинает выглядеть как человек, который ещё не накатил, но уже рассуждает о мировом устройстве. Всё вокруг блестит, мигает и настойчиво намекает: надо срочно радоваться. Не потому что хочется, а потому что так принято. Иначе ты какой-то неправильный, не в ресурсе и вообще токсик.

Я вышла гулять. Без цели. Просто ради поднятия настроения. Потому что цель в такие дни – лишнее. Цель предполагает результат, а декабрь не про результат, он про выживание. Особенно если вообще нет ощущения праздника, как у меня.

Люди вокруг двигались рывками, как плохо анимированные персонажи. В руках у них были пакеты, в глазах – лёгкая паника, в голове – список дел, который давно перестал помещаться в человеческое сознание.

– Не трогай, это на Новый год! – строго сказала женщина маленькой девочке, которая обречённо брела рядом.

Фраза прозвучала как приговор. Она не уточнила, что именно нельзя трогать. Судя по интонации – лучше вообще ничего. Ни игрушки. Ни взрослых. Ни их хрупкую нервную систему.

Ребёнок посмотрел на неё внимательно, будто впервые понял: Новый год – это не праздник, а режим ожидания, в котором взрослые почему-то становятся особенно нервными.

Я пошла дальше, стараясь не мешать людям страдать красиво, и подумала, что мемов много не бывает. Они просто появляются сами, если долго смотреть на реальность, не отворачиваясь. Например: декабрь – это когда ты уже устал, но ещё делаешь вид, что впереди отдых.

Город вёл себя странно. Ёлки стояли слишком ровно, как будто их выровняли не дизайнеры, а люди с опытом марширования в строю. Гирлянды моргали с подозрительной осознанностью, словно знали обо мне что-то из прошлой жизни. Люди говорили одинаковыми интонациями, даже если слова были разными. Везде звучало одно и то же: «надо», «потом», «ещё чуть-чуть».

– Нужно кое-что перетереть, – сказал мужчина в пуховике, глядя в пустоту.

– Волки-ёлки-палки, – отозвалась женщина, тащившая за собой сумку-пакет с логотипом «Пятёрочки» размером с небольшой чемодан.

Я остановилась. Мир на секунду завис, как компьютер с открытыми двадцатью вкладками. В такие моменты хочется спросить вслух: «Вы тоже это чувствуете?» – но это опасно. Вдруг ответят хором, и придётся тоже что-то отвечать.

Где-то что-то разбилось. Кто-то засуетился, кто-то засмеялся слишком громко, кто-то внезапно замолчал. Это была та самая тишина, которая появляется, когда люди на секунду забывают играть роль счастливых и просто стоят, не зная, что дальше.

И именно в этот момент раздалось отчаянное:

– Верь в себя и в Деда Мороза.

Я мысленно кивнула. Потому что если сейчас не поверить хоть во что-нибудь – окончательно поедет крыша.

Я развернулась и пошла обратно. Город продолжал жить своей мерцающей жизнью, где каждый делает вид, что всё под контролем. И, возможно, в этом коллективном притворстве и есть наше главное волшебство. Немного кривое, шумное, местами утомительное, но зато живое.

Поймала чуточку предновогоднего настроения. Сейчас самое главное – воздержаться от новых впечатлений.

Back to the USSR на один день

Он стоял в лесу так, будто его специально прятали от людей с нормальной жизнью. Советский, основательный, с облупленной лепниной и коврами, которые пережили больше, чем многие браки. Одним словом – пансионат.

Со всех сторон к нему стекалась московская беловоротничковая элита. Кто на «Мерседесе», кто на «Форде», а кто на старой раздолбанной «Ладе». Перед лицом корпоративного маскарада все были равны. Встречал гостей охранник под стать заведению – в костюме Деда Мороза, с потёртым мехом и уставшей бородой, которую явно не стирали после прошлого Нового года. Выражение лица у него при этом было такое, будто он сюда вышел не на работу, а отбывать пожизненное.

Он пропускал людей по одному.

Каждому меланхолично задавал один и тот же вопрос, не глядя:

– Пароль.

Таинственные маски склонялись к нему ближе, понижали голос, будто собирались признаться в чём-то постыдном, и произносили заученно, но с разной интонацией:

– Не виноватая я, он сам пришёл.

Некоторых заставлял повторить секретные слова.

Иногда хмыкал.

Особенно долго докапывался до субтильного осьминога.

Тем временем внутри уже пахло праздником: спиртным, холодным воздухом с улицы и лёгким напряжением, которое всегда появляется раньше веселья. В просторном зале ждали длинные столы, накрытые в лучших традициях СССР.

Шпроты в банках блестели масляно и вызывающе, словно знали, что до них доберутся первыми. Заливная рыба лежала, как положено, – молча и с лёгким укором во взгляде. Селёдка под шубой была слоёной, тяжёлой и уверенной в себе, как человек, которого уже ничем не удивишь. Советское шампанское испуганно пряталось за дружными рядами водки.

Отдельно, чуть в стороне от остальных угощений, как нечто самодостаточное и не нуждающееся в представлении, стоял холодец. Не дрожал, а гордо взирал на остальные блюда. Плотный, прозрачный, с чесноком и мясом, которое не разваливалось от первого прикосновения. Сверху – тонкая плёнка жира, аккуратная, почти благородная, отражающая свет люстры. Такой холодец едят из вежливости и не обсуждают вслух – к нему просто возвращаются. Снова и снова. Даже те, кто клялся, что «я вообще по салатикам».

Маскарад начался не сразу. Сначала накатили – для храбрости, для снятия напряжения, для того чтобы впасть в состояние, в котором уже не так важно, кто ты по должности и по жизни. Выпили без речей, коротко, деловито, не чокаясь.

Заиграла музыка. Не громко, но настойчиво. Собравшиеся пустились в пляс. Костюмы соответствовали их носителям. «Снеговик» всячески старался пристроить свою морковку. «Путана» весом под сто кило вешалась на всех подряд. «Генсек» норовил облобызать каждого, кто попадётся под руку.

Алкоголь добавил смелости, музыка – забывчивости. Танцевали тесно, с энтузиазмом людей, которые давно не позволяли себе ничего лишнего и наконец дорвались. Кто-то сбился с ритма, кто-то – с ориентации, но это никого не смущало. Смех был громче нормы, движения – свободнее, чем позволял статус.

На волне ажиотажа Снеговик выкрикнул:

– А давайте жмурки!

Идея показалась гениальной.

Свет выключили охотно. Темнота ещё больше всех сблизила. Правила забылись почти сразу. Игра превратилась в вакханалию, где уже не важно, кто кого ищет и зачем.

Когда через полчаса вернули освещение, слегка помятые, но довольные участники мероприятия подтянулись к столам. Маскарад удался.

Уселись шумно, разом, вилки зазвенели, разговоры перескочили на личное и бытовое. Вынесли горячее. Именно в этот момент, в наступившей на мгновение тишине, все кое-что заметили.

Начальница, единственная, кто пришла в своём и не принимала участия во всеобщем кураже, спокойно, без суеты, словно между делом, подтянула к себе серую папку с надписью «Совершенно секретно» и аккуратно убрала её в сумку.

Вилки на секунду замерли.

Никто ничего не сказал, только молча переглянулись.

Но через пару минут образовалась стихийная суматоха – кто-то пролил на начальницу шампанское, кто-то носился с салфетками, кто-то – с сочувствующим видом. Она, обведя подчинённых уничижительным взглядом, удалилась в дамскую комнату, оставив сумку на стуле.