Любовь Кошкина – Одна жизнь - одна дюбовь (страница 1)

Любовь Кошкина

Одна жизнь - одна дюбовь

Глава 1. Смеющиеся глаза

Осенний дождь за окном был единственным звуком, который Люба разрешала себе слушать по вечерам. Часы на стене отбивали седьмой час, чайник давно остыл, а она всё стояла у окна, обхватив ладонями кружку с фарфоровым петухом — единственное, что осталось от бабушки.

Её дом пах деревом, сушёными травами и преданностью. Маленький, уютный, с крошечным садом, где росли только пионы и одна яблоня, которая так и не решилась дать плод. На диване дремал Фауст — кинг чарльз спаниель с глазами такими печальными, будто он знал все тайны мира. Он был её единственным мужчиной, который никогда не уходил.

Люба не ждала гостей. Она вообще перестала кого-либо ждать несколько лет назад, когда окончательно приняла правду: её история была написана не для двоих.

А потом раздался стук в калитку.

Фауст даже не гавкнул — только приподнял бровь и тяжко вздохнул, как старый профессор, которого оторвали от важной книги. Люба поставила кружку на подоконник и пошла открывать, ещё не зная, что этот вечер разделит её жизнь на «до» и «после».

На пороге, под серым небом, мокрый без зонта, стоял Роман.

Он почти не изменился. Всё такая же лёгкая небрежность в том, как он держал плечи, всё тот же дорогой парфюм, который пытался перебить запах усталости. Идеально выбритый. Идеально одетый. Идеально сломленный — это она поняла сразу, потому что умела читать его, как никто другой.

— Здравствуй, Люба, — сказал он.

Она молчала. Внутри всё сжалось, но потом — странное дело — разжалось. Не боль, нет. Что-то другое. Узнавание.

— Ты не изменилась, — добавил он, и в его голосе скользнуло что-то похожее на чудо.

Люба хотела ответить что-то колкое, например: «А ты, как всегда, идеальный». Или: «Проходи, третья жена тебя не обыщется?» Но вместо этого она медленно отошла в сторону и сказала:

— Чай ещё горячий. Заходи.

Фауст нехотя слез с дивана, подошёл к гостю, обнюхал его ботинки и, не найдя ничего интересного, вернулся на место. Роман скинул пальто — дорогое, итальянское, наверное, очередной подарок от очередной женщины, которую он тоже когда-то разлюбил.

Он прошёл в гостиную и остановился.

— У тебя тут... как в другом мире. Тихо.

— Это мой мир, — пожала плечами Люба, наливая ему чай. — Он невелик, зато мой.

Они сели друг напротив друга. Свеча на столе дрожала, отбрасывая тени на его лицо. Люба заметила новые морщины — глубокие, не от улыбок. И седину на висках, которую он не закрашивал. Роман смотрел на неё внимательно, и вдруг его взгляд остановился.

Она знала этот взгляд.

— Твои глаза, — тихо сказал он. — Чёрт, Люба. Они смеются. Как тогда.

— Когда «тогда»? — спросила она, хотя прекрасно поняла.

— Когда ты нагло выиграла у меня в приставку. Тебе было семь, мне — восемь. Ты сказала: «Рома, не плачь, это всего лишь игра». А глаза смеялись.

Она опустила взгляд. Фауст всхрапнул во сне.

Роман рассказал ей всё. Не сразу, не напористо, а как выплёвывают боль — медленно, с остановками. Третья жена, Карина, подала на развод на прошлой неделе. Двое детей — дочь от первого брака, которой уже шестнадцать и которая не звонит, и сын от второго, мальчик с аутизмом, которого он возит в центр каждую субботу. И новый развод. Снова бумаги, снова дележка, снова пустота в холодильнике и голос в голове: «Что со мной не так?»

Люба молчала. Она смотрела на его руки — красивые, сильные, но нервные пальцы, которые теребили край скатерти. И думала: «Я могла бы тебя от всего этого спасти. Если бы ты зоть раз спросил».

— А у тебя кто? — спросил он наконец. — Муж? Дети?

— Нет, — ответила она. — Фауст.

Пёс, услышав своё имя, приоткрыл один глаз и снова закрыл.

— Почему? — Роман искренне не понимал. Для него мир был устроен так: надо быть с кем-то. Любой ценой. Даже если не той. — Ты же... Ты всегда была красивой. Доброй. Ты могла...

— Я любила, — перебила Люба. — Один раз. И на всю жизнь.

Она не сказала «тебя». Она никогда этого не говорила. Даже когда он стоял напротив, такой близкий и такой чужой одновременно. Даже когда его взгляд скользил по её лицу и искал — что же в ней такого, чего нет у других?

Роман допил чай, поставил кружку и вдруг сказал:

— Знаешь, я всё искал женщину, с которой мне будет... спокойно. Чтобы она понимала без слов. Чтобы не надо было притворяться. — Он посмотрел на неё в упор. — А она всё время была здесь.

Люба медленно подняла глаза.

— Ты искал не там, Рома.

Он хотел спросить — где? Но не спросил. И она не ответила. Только улыбнулась той самой улыбкой — из детства, из школы, из всех их случайных встреч, которые он помнил, но не понимал их цены.

За окном всё так же шёл дождь. Фауст перевернулся на другой бок. А между ними, как и двадцать лет назад, пролегла тишина, полная невысказанного.

Люба знала: он уйдёт. Может, не сегодня, может, через неделю, когда подпишет бумаги и ему снова станет не с кем молчать. Он всегда уходил.

Но сейчас, глядя на его профиль, освещённый свечой, она подумала то, что никогда не позволяла себе думать вслух:

«Одна жизнь. Одна любовь. И она даже не требует взаимности».

А Роман в этот момент вдруг понял, что её смеющиеся глаза — единственное, что он вспоминал в самые чёрные ночи, когда очередной брак трещал по швам. Только он тогда не знал, как назвать это чувство.

А теперь он знал.

Но было слишком поздно. Или слишком рано. С Любой всегда было «не вовремя».

Глава 2. Люба

Я помню его с пяти лет. Нет, не так. Я помню себя с пяти лет — а он был рядом всегда, как часть пейзажа. Как забор между дачами. Как качели во дворе. Как запах маминых пирожков, которые она пекла, когда к нам приходила его мама.

Наши матери дружили. Это называется «подруги детства», но они дружили уже взрослыми — созванивались, ходили друг к другу в гости, обсуждали рецепты и мужей. А мы, дети, были прилагательным к их дружбе. Меня звали Люба. Его — Рома. На год старше, лопоухий, с вечно разбитыми коленками и острым языком.

Первое воспоминание: мне четыре, ему пять. Мы сидим на ковре в моей комнате, мамы пьют чай на кухне. Он принёс свою игровую приставку — серую коробочку с жёлтыми картриджами. Я в жизни не видела такого чуда. Он включил «Танчики», дал мне второй джойстик и сказал: «Будешь помогать». Я не умела. Мой танк врезался в стену и взорвался. Он засмеялся.

— Ты дура, — сказал он без злобы. Констатировал факт.

Я разревелась. Прибежали мамы. Его мама отругала его, моя погладила по голове. А он стоял в углу, насупившись, и бубнил: «Ну она правда не умеет». С тех пор я решила, что научусь играть лучше него.

Это стало моей первой целью в жизни.

Мы виделись часто. Мамы дружили, значит, и мы были обречены на общение. Летом — дачи, шашлыки, походы за грибами. Зимой — совместные праздники, когда родители накрывали один большой стол, а нас отправляли в детскую. У него дома была приставка, у меня — нет. Я приходила к нему, и мы рубились в «Марио», «Чипа и Дейла», «Контру».

Он всегда выигрывал. Всегда. Я злилась, кусала губы, кидала джойстик на пол. Он поднимал, вздыхал и говорил: «Ладно, давай ещё раз». Не из жалости — из азарта. Ему нравилось меня побеждать. А мне нравилось доказывать, что я достойна быть его соперником.

Со временем я стала играть лучше. Научилась хитростям, запомнила уровни, поняла, где лежат секретные бонусы. Однажды я его обыграла. В «Тетрис» — он всегда недооценивал тетрис. Я набрала на три тысячи больше, и его фигурки достигли верха. Он смотрел на экран, не веря своим глазам. Потом перевёл взгляд на меня.

— Повезло, — сказал он.

— А вот и нет, — ответила я.

Мы не разговаривали два часа. Потом мама заставила нас мириться. Он протянул мне руку и буркнул: «Ты молодец». Я пожала его ладонь — тёплую, чуть липкую от конфет — и почувствовала, что в груди разливается что-то странное. Не гордость. Не злорадство. Что-то другое, чему у меня ещё не было названия.

Сейчас я знаю — это был первый укол симпатии. Замаскированный под соперничество.

Мы росли. Приставка сменилась компьютером, компьютер — ноутбуками. Игры стали сложнее, но наше противостояние осталось прежним. Он — лучший в стратегии, я — в квестах. Он — быстрее стреляет, я — умнее прячусь. Мы соревновались во всём: кто выше прыгнет, кто быстрее пробежит, кто получит пятёрку по математике (тут он меня всегда делал, потому что я гуманитарий). Даже в том, кто съест больше мороженого, был свой чемпионат.

Мамы смеялись: «Вы как кошка с собакой». А мы и были — кошка и собака. Вечно шипели, вечно дразнили друг друга, но стоило кому-то из нас заболеть — второй приносил домашние заготовки с запиской «выздоравливай, слабак». Я храню эти записки до сих пор.

Где-то в подростковом возрасте я поняла, что смотрю на него иначе. Не как на соперника — как на мальчика. У него уже пробивались усы, голос ломался, он стал выше меня на полголовы. Он перестал называть меня «дурой» — начал называть «Любка». И это «Любка» звучало так, что у меня подкашивались колени.

Однажды летом, в его комнате, мы играли в какую-то стрелялку. Сидели на полу, плечом к плечу. Я случайно повернула голову — и поняла, что он смотрит на меня, а не на экран. Серьёзно, без улыбки. Я замерла. Он тоже. Джойстики выпали из рук. На экране нашего персонажа убили, но никто не обратил внимания.