Любовь Кантаржи – Крылатик и Крапинка. Возвращение в сказку (страница 3)
– Внимание, внимание, достопочтенная публика! Начинаем наше представление! Сейчас перед вами выступит всемирно известный фокусник, знаменитый зодчий воздушных замков, непревзойдённый мастер миражей и покоритель заоблачных иллюзий Дон Пустодон!
Музыка зазвучала всё тревожнее, раздались напряжённые аккорды. Тяжёлый занавес дрогнул, а затем медленно, словно нехотя, раздвинулся, и взору зрителей предстало чёрное пространство, в центре которого ослепительно сиял невысокий серебряный постамент со ступенями. На нём, словно памятник самому себе, возвышался Дон Пустодон.
Музыка зазвучала всё тревожнее, раздались напряжённые аккорды. Тяжёлый занавес дрогнул, а затем медленно, словно нехотя, раздвинулся, и взору зрителей предстало чёрное пространство, в центре которого ослепительно сиял невысокий серебряный постамент со ступенями. На нём, словно памятник самому себе, возвышался Дон Пустодон.
Одет он был в шёлковые шаровары и чёрную мантию до пола, сплошь усыпанную золотыми и серебряными звёздами; на ногах блестели лаком туфли с загнутыми вверх носами. Лицо артиста скрывала маска – на этот раз серебряная. И лишь его шляпа оставалась прежней – высокий чёрный колпак с огромными полями.
Дон Пустодон взмахнул, словно крыльями, своей мантией, и пространство вокруг него преобразилось. Запела флейта, а из чёрного провала сцены вспыхнули яркими красками невиданные, поразительной красоты цветы. Они плыли по пространству сцены, не выходя за границы рампы, на ходу меняя цвет и форму; но выглядели столь живыми и настоящими, что, казалось, протяни руку – и можно набрать диковинный сказочный букет. Зал наполнился благоуханием.
Зрители ахнули.
Фокусник вновь взмахнул мантией – и вот на сцене уже шумел зимний лес. Под тихое звучание челесты по сцене кружились невесомые снежинки, наметая по краям сцены небольшие сугробы, а публика начала поёживаться. Запахло огурцом и арбузом, как бывает при первом снегопаде.
Новый взмах мантии – и зрители, ещё не успевшие толком почувствовать холод, уже изнывали от жары. Сцена превратилась в морской берег, омываемый бирюзовыми волнами, уходящими далеко за горизонт. Дул лёгкий солёный бриз, пахло водорослями и рыбой, а музыка вовсе стихла, словно утомлённая южным солнцем.
Полтора часа необыкновенного представления пролетели как один миг. Поражённые зрители сидели не шелохнувшись. Но финальный номер превзошёл все ожидания. Сцена превратилась в мандариновый сад, наполненный золотыми жужжащими шмелями и порхающими разноцветными бабочками, а сам фокусник раскрыл свою мантию и… взлетел. Он перелетал от дерева к дереву, собирая с веток плоды, и жонглировал ими прямо в воздухе. Порой артист подбрасывал мандарины в зрительный зал. Счастливчики ловили душистые фрукты, передавали соседям, и весь зал охватил медовый мандариновый аромат.
И вот когда напряжение уже достигло своего апогея, фокусник плавно опустился на подмостки сцены, которая приняла свой обычный вид. Сделав шаг к рампе, он торжественно произнёс:
– А сейчас, уважаемая публика, я обращаюсь к самым юным зрителям, почтившим своим вниманием моё скромное выступление. Я готов вознаградить ваше благорасположение небольшими призами. Моя волшебная шляпа может очень многое, надо всего-то хорошенько её попросить. Итак, кто тут у нас самый смелый? Поднимайтесь на сцену, прошу сюда!
Зрители молчали в оцепенении. Наконец из третьего ряда поднялся волчонок. Неуверенно оглянувшись на мать, он начал пробираться между креслами. За ним робко потянулись другие малыши: лисята, еноты, бобрята. Оказавшись на сцене, они тесным кругом обступили фокусника. Некоторые с любопытством дотрагивались до его необыкновенной мантии.
– О, сколько смельчаков! – радостно воскликнул артист и обратился к волчонку. – Что ж, ты вышел первым, с тебя и начнём. Чего бы тебе хотелось? Конфеты, мороженое, шоколад? А может, шербет или халву? Или предпочитаешь игрушку? Машинку, мяч, кубики?
– Мороженое, – застенчиво откликнулся волчонок.
Фокусник хохотнул:
– Разумеется, кто ж не любит мороженого? Какое желаешь? Сливочное, шоколадное, крем-брюле? Вафельный стаканчик, рожок, эскимо?
– Эскимо, – уже смелее проговорил волчонок.
Дон Пустодон картинно взмахнул рукой, и на его ладони в чёрной лаковой перчатке появилось эскимо на палочке в серебряной запотевшей обёртке. Волчонок нерешительно протянул лапку, но не тут-то было.
– Слово. Плата за мороженое – слово. Одно. За любимое мороженое полагается любимое слово. Какое слово у тебя любимое?
– Мама.
– Отлично! А теперь отдай мне это слово.
– Как… отдать?
– Очень просто. Сейчас ты произнесёшь его ещё раз, вот сюда.
Господин снял шляпу, продемонстрировал её всем, покружив в воздухе, и перевернул вверх дном, как бы приглашая заглянуть внутрь. Дна в шляпе не оказалось; через высокую круглую тулью, как из перевёрнутой подзорной трубы, виднелся уменьшенный кусочек сценического задника.
– Ну, – нетерпеливо подгонял Пустодон. – Давай же, говори сюда своё заветное слово!
– Мама, – послушно произнёс волчонок. И зрители стали свидетелями того, как из его рта выплыло слово и скрылось внутри шляпы!
Одни уверяли впоследствии, что видели четыре чётких буквы, исчезнувшие в недрах бездонного колпака, другие углядели облачко, третьи заметили что-то вроде маленькой птички, иные ещё что-то своё, но все сходились в одном: слово исчезло. Провалившись в шляпу без дна, оно не вылетело с обратной стороны и не вернулось обратно.
Впрочем, детворе было не до этого. Довольный волчонок шустро поглощал эскимо, а остальные малыши уже выстроились в небольшую импровизированную очередь. Платой за сласти и игрушки были самые разные слова. «Мама» и «папа», «бабушка» и «дедушка», «дом» и «дерево», «небо» и «ветер» – и ещё множество важных и необходимых слов бесследно исчезали в шляпе Пустодона. Родители малышей и другие зрители благодушно наблюдали за необыкновенными фокусами.
– Стойте! Стойте! – вдруг раздался пронзительный крик с галёрки. Громко топая, к сцене через весь зал пробиралась старушка-Ягушка. – Так нечестно, фокусник! Я тоже хочу мороженое!
Зрители со смехом оглядывались на престарелую любительницу сладкого, а та, ничуть не смущаясь, подбежала к сцене и шустро вскарабкалась на неё, минуя боковые ступеньки.
– И мне! И мне мороженое! Нет, пирожное! Нет, торт! А ну, давай сюда свою шляпу!
Зрители уже хохотали в полный голос. Господин артист невозмутимо, без тени улыбки глядел на Ягушку.
– Что ж, – важно произнёс он. – Торт так торт. Но слово вперёд! Говори, я жду.
– Табуретка, – выпалила Ягушка и подставила обе руки.
Торта не было.
– Обманщик! – заверещала она. – Фокусник липовый! Отдавай мой торт! Где он?
Фокусник пожал плечами.
– Ты загадала большой приз, тут одним словом не отделаешься.
– Ишь ты, – пожала плечами старушка. Да я много слов знаю, мне не жалко.
И она затараторила:
– Болото! Камыши! Ботинок! Ступа!
Едва произнеся последнее слово, Ягушка покачнулась, с трудом устояв на ногах под тяжестью огромного торта в красивой коробке, неведомо как оказавшегося в её руках. Довольная, она резво потрусила со своей ношей к выходу, забыв даже поблагодарить артиста.
Глава четвёртая. Пёрышко
Жители Опушкина не сразу поняли, что произошло. Первыми забили тревогу родители волчонка, получившего эскимо. Тем же вечером по дороге с представления он, обращаясь к маме-волчихе, назвал её странным словом «трына». Поначалу родители приняли это за шутку, правда не смешную, и отругали сына. Но когда на следующий день волчонок и вовсе перестал узнавать свою мать, а отца назвал словом «дрын», они схватились за головы.
Вскоре выяснилось, что пострадали и другие малыши, отдавшие свои слова шляпе фокусника. Оказалось, что все они не только безвозвратно лишились этих слов, заменив их в своей речи на непонятные «трын» или «дрын», но и потеряли то, что за ними стояло.
Повезло тем, кто лишился не самых важных слов: «кукла», «дерево», «карандаш». А вот те, кто отдал шляпе фокусника слово «мама», потеряли маму. Разумеется, сама мама не исчезала, – но для сына или дочки она оказывалась незнакомой тётей.
Лишившиеся слов, обозначавших друзей или близких, малыши в родной семье начинали чувствовать себя одинокими чужаками, а отдав слово «дом», забывали дорогу домой. Всё чаще их видели возле театра, слоняющимися без дела и норовившими устроить себе ночлег прямо у театральных колонн. Конечно же, родители всякий раз отыскивали и возвращали своих потеряшек, однако на следующий день всё повторялось.
Когда подозрения в том, кто стал виновником несчастий, переросли в уверенность, звери потребовали от фокусника вернуть детям их слова. Однако тот уверял, что это всего-навсего безобидный фокус, а о том, как вернуть слова назад, он знать не знает.
– Ваши дети отдали мне их сами, совершенно добровольно. Да и нет их у меня. Ведь всем известно: слово – не воробей, вылетит, не поймаешь.
И Пустодон глубокомысленно умолкал, разводя руками.
А бесплатные представления продолжались. Их посещали не только юные обитатели Опушкина (которые, несмотря на запрет родителей, каждый вечер устремлялись в театр), но и жители других окрестных городов и посёлков, поэтому с каждым днём количество пострадавших увеличивалось.