Любовь Хилинская – Моя снежная сказка (страница 2)

Вновь схватившись за живот, девушка откинулась на подлокотник дивана и задышала глубоко и часто, словно собака в жаркий полдень. Лукерья засуетилась, стягивая с незнакомки сапоги, а затем и брюки, качая при этом головой.

– Мотька, что там с водой-то? – обернулась она на мужчину.

– Сейчас сделаю, – буркнул тот в ответ, скрипнув зубами.

Мотька! Так могла себе позволить называть его только эта сухонькая старая ведьма, что помогала ему в первые месяцы освоиться с деревенским бытом, да с укладом жизни, делилась нехитрыми овощами с огорода, да молоком, что исправно давала коза Машка. Не будь этой бабки, наверное, спился бы Матвей Кириллович еще в первые месяцы своего пребывания в безымянной деревушке.

Пока он возился с огромной алюминиевой кастрюлей с помятым боком, неведомо для каких целей приобретенной в хозяйство сто лет назад, судя по надписи на дне, с незнакомки уже стянули и шубу, и свитер, оставив в одной тонкой футболке. Мужчина краем глаза видел, как знахарка водит руками по огромному животу девушки, что-то шепча при этом, слышал стоны и жмурился, имея только одно желание – убраться отсюда побыстрее к себе в дом, налить чего покрепче, да выпить, прогоняя воспоминания, как его жена, его Дашка, стонала также, сжимая руку в агонии, а он ничего не мог сделать, видя, как угасают последние искры жизни в бездонных зелено-карих глазах. И сейчас это же чувство беспомощности охватило Матвея, заставляя его побыстрее кинуть нож и ножницы в кастрюльку поменьше, вытащить по указу бабки пахнувшую луговыми травами и снегом простыню из шкафа, порвать ее на несколько кусков, а затем, кое-как напялив на себя одежду, выскочить из избы, жадно хватая морозный воздух ртом.

Дверь скрипнула позади, и потом голос Лукерьи заставил его обернуться.

– Ты не уходи-ка, милок! – кивнула она в сумраке, кутаясь в наспех накинутую на плечи пуховую шаль. – Вдруг подсобить чем надо будет. Ты девку приволок, ты и помогай.

– Давай, я позову Ксению, что ли? – мотнул Матвей головой. – Ну чем я могу помочь, я ж не баба!

– А тут баба и не нужна, – хохотнула внезапно старушка. – Давай в избу, застудишься. Ишь ты, метет как, стеной прямо. А Ксенька нам тут не помощник, она ни разу замужем не была, детей не рожала, откель ей знать, как тут все…

Матвей постоял еще минут пять, надеясь, что пока его нет, все уже разрешится, глядя на огромные белые хлопья, почти сплошным потоком падающие с неба, вздыхал, проклиная себя, что решил смотаться до снегопада до соседнего села, да по дороге наткнулся на «сюрприз», а затем крякнул в бороду, вздохнул, сплюнул в сугроб, проследив, как слюна оставляет в нем глубокую ямку, и пошел в избу. Пасовать перед трудностями было точно не по его характеру. Если надо, поможет.

– Будто я замужем был и детей рожал, – буркнул он себе под нос, отвечая давно вернувшейся в дом Лукерье. – Прям спец просто, акушер, мать его за ногу, гинеколог!

Отряхнув с валенок и шапки налипший снег, ввалился в избу, уже жарко натопленную, наткнулся на испуганный взгляд незнакомки, что была прикрыта простыней до талии.

– Давай, Матвей, сядь-ка у нее в изголовье, скоро тужиться будем, – серьезно проговорила Лукерья Ильинична, кивая в полуобороте мужчине. – Руки-то помой сначала, да свитру сними.

Тужиться! Чего так быстро-то? Вроде, на дороге девка не стонала, шла просто по колее, а тут уже тужиться! Он знал из прошлой жизни, что роды – процесс длительный. Так просто и быстро только кошки рожают, но голубоглазая на мурку уж точно не похожа.

– Как звать-то тебя? – прогудел Матвей, подходя поближе к дивану и глядя на слипшуюся от пота челку девушки, на прокушенную до крови губу, расширенные от боли зрачки.

– Алиса, – вымученно попыталась улыбнуться та, но тут же скривилась, чувствуя очередную болезненную схватку. – Больно!

– Иии, милая, не больно только мертвым бывает, – подметила Лукерья, заглядывая под простыню. – А ты у нас живее всех живых, да еще скоро ребятеночка народишь. Кого ждешь-то, мальчика или девочку?

– Не знаю, – Алиса задышала часто. – Я не стала узнавать, я… Ой, мамочка!

Матвей отвернулся, когда знахарка сдернула простыню и руками широко развела ноги теперь уже не незнакомки.

– Давай, Мотя, помогай-ка! Сейчас у нас уже человек новый родится!

2

– Мда… – спустя несколько минут задумчивого разглядывания промежности стонущей от боли Алисы выдала Лукерья Ильинична, после чего встретилась взглядом с Матвеем и отвела глаза. – Коза-то попроще будет, – добавила она себе под нос.

– Что? – жадно хватая ртом воздух, стискивая до боли пальцы мужчины, спросила девушка. – Коза?

Боль сковывала все ее тело, жгучими волнами распространяясь от промежности по всему животу. Хотелось кричать, но приходилось кусать губы, чтобы не позориться перед этими добрыми людьми, что помогали сейчас родиться на свет маленькому человеку.

– А ты не отвлекайся давай, – строго заметила старушка. – Коза – не коза, а родить нам надо ребеночка.

– О господи! – заплакала внезапно роженица. – Я хотела рожать в роддоме, у меня вообще должно было быть кесарево… Я боюсь! Мамочка! Как же больно! Я не хочу!

Зажмурившись, Матвей несколько раз сглотнул вязкую слюну, прогоняя тошноту. Пахло кровью, чем-то еще непонятным, в область живота Алисы он вообще старался не смотреть, но глаза будто сами собой глядели туда, и пару раз мужчине даже показалось, что он видит что-то такое… отчего кровь стыла в жилах и хотелось сбежать отсюда подальше, достать сигарету, жадно прикурить и в несколько затяжек наполнить легкие успокаивающим дымом. Но Лукерья всякий раз зыркала на него строго, давала отрывистые команды девушке тужиться, и приходилось помогать, буквально стискивая хрупкое тело роженицы и сгибая его к широко разведенным ногам. Волей-неволей мужчина краем глаза замечал, как появляется головка ребенка, как тело Алисы пытается исторгнуть из себя малыша, сгибаясь и содрогаясь от усилий.

Сколько прошло времени, Матвей не понимал. Ему казалось, что целая вечность, прежде чем родился младенчик, которого старая знахарка плюхнула на живот к откинувшейся на Матвея обессиленной женщине. Та подняла дрожащую мелкой дрожью руку и прикоснулась к сыну, тяжело дыша.

– Ишь ты, мальчонка-то какой горластый! – удовлетворенно выдала Лукерья Ильинична, когда новоиспеченный гражданин России заголосил, смешно разевая маленький ротик.

Он был вовсе не такой, какими детей показывали по телевизору, весь сморщенный, с фиолетовым оттенком кожи, но быстро розовел, а Алиса бормотала что-то успокаивающее, Матвей уже не разбирал.

Его внезапно сильно затошнило, голова закружилась, захотелось глотнуть воздуха, и он рывком поднялся, перекладывая девушку с младенцем на подушку, не глядя на них рванулся к двери, даже не обуваясь, выскочил во двор, утопая в снегу выше щиколотки и замер, подняв лицо вверх и чувствуя, как мир вращается вокруг него. В глазах было темно, и непонятно, то ли ночь тому виной, то ли он, огромный взрослый дядька, готов упасть в обморок, словно кисейная барышня в старых романах. С огромной сосны, что много лет росла почти посредине двора знахарки, сорвался шмат снега, ударив мужчину по плечу и спине, холодные струйки потекли за шиворот, приводя в чувство.

Сигареты остались в тулупе, и Матвей просто стоял в снегу, поначалу будто не ощущая холода, жадно дыша морозом. Изо рта его валил пар, ноги заледенели в носках, захотелось выпить чего-то крепкого и ядреного.

– Чтоб я еще раз с бабой рожать пошел! – выдал мужчина, тряхнув головой и ощущая, как с волос сыплется снег. – Черт знает что такое!

Он вернулся в избу, отметив, что Лукерья уже прибралась немного, куда-то спрятав окровавленные тряпки и устроив маму с младенцем поудобнее. Против воли Матвей скользнул глазами по обнаженной груди Алисы, к которой присосался сейчас ее сын, увидел белоснежную кожу с голубоватыми венами, темную ареолу, и отвернулся, хватая с вешалки тулуп и втискивая ноги прямо в промокших носках в валенки.

– Пойду я, Лукерья Ильинична, помощь тут моя не нужна больше, – прогудел он смущенно появившейся из-за печи старушке. – Ты зови, если что, завтра, помогу. Дров там принести или еще что. А как снегопад прекратится, доеду до села, да оттуда вызову скорую, пусть заберут девку-то, мало ли что.

– Да здоровая девка твоя! – усмехнулась бабушка. – Таким рожать и рожать, молодая, кровь с молоком. Ишь ты, кесарево она хотела делать. И еще пятерых родит и не заметит. А в город ее надобно, негоже тут молодой матери. Поди, у нее и муж есть. Может, беда какая случилась, что она в нашем закутке оказалась. Завтра спросим, сегодня уж поздно. Шуруй домой, Мотя, отоспись, а то на тебе лица нет.

– Матвей! – уже взявшись за кованую ручку выкрашенной коричневой краской двери, услышал мужчина слабый голос. – Спасибо вам!

Кивнув в полуобороте и не произнося больше ни слова, он вышел в сени, натягивая поглубже шапку, и потопал прочь, глубоко увязая в липком снегу, зачерпывая валенками снег, оставляя глубокие следы в белом искристом покрывале.

Дома Матвей подкинул дров в угаснувшую почти печь, налил в стакан коньяка, выпил залпом, не закусывая, а потом взглянул на настенные старые часы, доставшиеся ему еще от предыдущего жильца. Два ночи. А девку он привез еще в шестом часу вечера. Не быстро люди рожают, в этом с козой не сравнить, усмехнулся он про себя, качнув головой, затем стянул мокрые носки, бросив их у печи, уселся в кресло и пошевелил пальцами ног, вспоминая маленькие розовые пяточки младенца, выглядывающие из-под старого куска простыни.