Любовь Федорова – Путешествие на запад (страница 15)

Находка дала пищу для размышлений, но ненадолго, и Джел продолжил осмотр имущества.

В незапертых ящичках конторки обнаружились несколько серебряных пуговиц, потертые мелкие монеты, безмен, перстни с вставными камнями, сломанный нож с инкрустированной оловом ручкой в кожаных ножнах, блок от судовых снастей, солнечные часы, красный воск и крученый шелковый шнур для упаковки почты. Важные документы и ценные вещи, если и были, хранились под замком.

Книги, имевшиеся у Агиллера, носили специфический характер: "О жертвоприношениях в сагунском государственном устройстве", "Карийская политика", "Долговое право, сословный и имущественный ценз", "Торговое законоуложение 703 года"; статистические диаграммы и справочники; таблицы весовых и денежных эквивалентов с упоминанием таких государств и народов, о существовании которых Джел до сих пор не подозревал; а так же что-то вроде военной хроники с картами местности и схемами передвижений войск под названием "Монос и Раманиф", и книга, написанная общеупотребляемым энленским шрифтом, но на странном языке, сильно перегруженном согласными, который Джел посчитал за арданский, - судя по картинкам, книга являлась руководством по выездке лошадей.

Такие вещи, как малахитовый чайник на золотой подставке или набитая опилками птица под потолком, мерцающая свысока глазами из зеленых бериллов, заинтересовать его надолго не могли. Джел привел переворошенные вещи в порядок и через пять минут соскучился.

Некоторое время его занимало зеркало. Он смотрелся в поцарапанный серебряный диск со смутным чувством разочарования и интереса. В мыслях он представлял себя немного иначе. Ему казалось, что пережитая катастрофа, испытания и диковинный опыт последующего времени отразились на его внешности. Внутренне он ощущал себя повзрослевшим лет на десять.

Однако в серебряном зеркале, как сквозь матовую пленку с паутиной царапин, проступало то же лицо, которое он знал раньше. Единственная разница заключалась в том, что щеки запали, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, а вокруг глаз легли коричневые тени. Накануне он пережил не лучшую в своей жизни ночь - он так и не разобрался, на что это была реакция: на усталость, на нервное истощение, перерасход энергии, связанный с использованием микропроцессора, на обезболивающую гиффу, или на то наркотическое зелье, которым поил его Скей.

Тем вечером Агиллер просто-напросто закрыл его в каюте и сам ушел спать к соседям. Боль находила приступами, начинаясь под ребрами, судорожной волной прокатывалась по телу и на несколько минут утихала, оставляя после себя озноб, шум в голове, заложенные уши и струйки холодного пота, быстро пропитавшие рубашку, простыни и бинты.

Джел никогда в жизни не болел, поэтому совершенно честно думал, что умирает. Несмотря на недавнее желание навсегда покончить с этой подлой жизнью, умирать на самом деле оказалось очень больно и страшно. Всхлипывая частью от боли, частью от страха, одиночества и мучительной жалости к себе, Джел молился всем ведомым и неведомым богам Вселенной, обещая безропотно снести все пинки и издевательства злой своей судьбы, лишь бы его избавили от необходимости немедленно подохнуть. Среди ночи, разбуженный шумом за тонкой переборкой, пришел Агиллер, молча зажег лампу, сходил за углями для жаровни и раскопал в сундуке коробочку с какой-то мазью. В соседней каюте ругался со Скеем, дающим профессиональные врачебные советы: "Ложитесь и спите! Само пройдет!"

Мазь северянин разогрел в медном ковшичке над лампой. Для того, чтобы применить ее по назначению, ему пришлось разворачивать забившегося в дальний угол Джела, словно ежа. Джел неправильно его понял и поэтому совершенно не желал, чтобы этот человек до него дотрагивался. Кир натер ему мазью виски, спину - должен был живот, но Джел не дался, и кир сказал: "Вот ты звереныш... Ладно, так сойдет", - ступни ног, завернул в нагретую от раскаленного на жаровне камня простыню, напоил теплой водой с вином и медом и набросил сверху два одеяла. Потом сказал: "Теперь спи, горе каторжное", - и погасил лампу. Джел потихоньку согрелся, боль не возвращалась. Кир не уходил, сидел на кровати.

Джел понимал, что с ним возятся, а он испытывает чужое терпение. Но почему возятся? Зачем? Делают из него пятнадцатитысячного раба, который доверяет людям и не скалится на каждый жест и каждое слово в свою сторону, как щенок-каторжонок? А что такое эти пятнадцать тысяч? Сколько это - много или мало? Насколько выше цены мешка огурцов?..

Истории и географии Джел нахватался, а цену деньгам в точности не знал. И как вести себя, если ты раб, а кто-то хозяин, не знал. Как отвечать благодарностью на доброе дело, если у тебя ничего нет и отплатить нечем, не имел представления. Что-то надо было сделать, чтобы его хотя бы перестали считать зверенышем. Он же не настоящий каторжник и вовсе не дикарь...

Джел отыскал в темноте ладонь кира и взял того за руку. Подумал, что, может быть, тот примет жест за извинение и знак доверия. Все же люди здесь живут иначе, ближе, проще, без соблюдения святого права личной дистанции, без обязательного правила взаимного согласия на нарушение этой дистанции, без запрета на внешние эмоции, если тебе такого согласия не выдали. Но зато и без полного раскрепощения, если вдруг кто-то получил намек, что подойти ближе можно.

Прошло секунд пять взаимного непонимания и нерешительности. Видимо, Джел опять что-то сделал не так. Кир отдернул ладонь и быстро встал. В темноте стукнула дверь, зазвенели ключи. Джел отвернулся к стене и вздохнул с облегчением. Он был рад, что все-таки это не та благодарность, которой от него ждут. "Простите, целоваться-обниматься, как все вы тут делаете, я не полезу", - пробормотал он и закрыл глаза.

Сейчас он пристально рассматривал отражение в зеркале, пытаясь найти еще хоть какие-нибудь различия между собой сегодняшним и собой на Внешних Станциях три месяца назад. Веснушки на носу и скулах, почти уже не видные под загаром, - их он никогда не замечал раньше. Заживающий рубец от ошейника под подбородком. Слегка одичавший темный взгляд. Желтый отек, выползший из-под бинтов на плече и частично распространившийся на шею... Это ли хваленая внешность, за которую можно отвалить на аукционе цену, равную десятикратной взятке тюремному жадному начальству?..

Внешне он не был похож на тарга, южанина-арданца, островитянина, или полукровку, и в физиономии его было много всяких "но": лицо округлое, но не плоское, скулы выступают, но не слишком; светлая кожа, но глаза, каких здесь не встретишь - радужка угольно-черная, зрачка не рассмотреть ни при каком освещении, будто его нет совсем; тяжелые веки; округлые четкие брови; небольшой нос, не очень тонкий, но аккуратный и правильный; рот крупный, но не грубый; крупные, ровные, как хорошо подобранный жемчуг, зубы; прямые черные волосы, густые и жесткие, без характерного красновато-коричневого арданского отлива или синеватого птоорского; крепкая шея и плечи. Модификант, как он есть. Работа художника. Сильный и выносливый, к тому же.

В мире, где нет возможности произвести любую коррекцию фигуры, сменить свое лицо на имплантат или до рождения быть генетически запрограммированным на определенный эстетический образец, природная красота должна высоко цениться как товар. Ладно, может, это и обидно, но пусть лучше так. Сам себе он нравился, хотя особым нарциссизмом не страдал. Hа Аваллоне все выглядели так, все были одинаковы.

Аваллон он помнил хорошо и был сейчас благодарен своей далекой родине за то, чем обладал по праву рождения: в аваллонское наследство входила не только художественно оформленная внешность, но и приспособленная к двойному, по сравнению со стандартом, тяготению мускулатура, тяжелые очень крепкие кости, нервная система, способная адаптироваться к чему угодно за максимально короткий срок и сдержанный, но, тем не менее, неисправимый оптимизм. С первого взгляда в нем можно было заподозрить ловкость, мгновенную реакцию; реальную же силу, которой он обладал - никогда.

Работающий на глюкозе микропроцессор относился уже к наследству Внешних Станций и тоже успел зарекомендовать себя как вещь, в большинстве случаев чрезвычайно полезная.

Заново изучив себя, Джел пожал своим здоровым плечом, перевернул зеркало полированной стороной вниз и взгромоздил на него стопку книг. Использовать свою привлекательность к собственной выгоде он все равно не научился, хотя Хапа не раз ему говорил, что у него прекрасный врожденный дар внушать людям симпатию и доверие. Похоже было, что от нее у него будут одни неприятности.

После экспериментов с зеркалом, делать стало по-прежнему нечего.

Оставалось лежать и строить гипотезы, основаниями которым служили не факты, а тайны.

У него накопилось немало знаний, осевших в памяти мертвым грузом. Рано или поздно требовалось произвести их анализ и хотя бы попытаться объединить в некую систему локального миропорядка.

Он одолжил у напившегося с безделья помощника капитана "Судоводную астрономию", разложил на полу и на столе в каюте звездные карты, устроился поудобнее на горе подушек и стал думать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь