Любовь Чи – Я тебя вижу (страница 7)

Маша медленно сняла пальто, повесила его на стул. Пришло время говорить. Без грёз, без намёков.

– Дмитрий, – сказала она твёрдо. – Я не могу так.

Он напрягся, но не обернулся.

– Не можешь как?

– Ждать у моря погоды. Жить от сообщения к сообщению. Быть «интересным вариантом» в перерывах между твоими бизнес-кризисами. Я тебя понимаю. Ты честен. Ты говоришь, как есть. Но «как есть» – мне не подходит. Мне больно.

Он наконец повернулся к ней. В его глазах не было гнева, только глубокая усталость и… понимание.

– Я знаю, – тихо сказал он. – И мне от этого тоже нелегко. Но я не умею по-другому. Я не умею «выходить в свет» по расписанию, дарить цветы без повода, строить планы на год вперёд. Моя жизнь – это хаос, управляемый жёсткими дедлайнами. И в этот хаос я не хочу никого затягивать. Особенно тебя.

– Почему особенно меня? – вырвалось у неё.

– Потому что ты… ты другая. Ты не из этого мира. У тебя есть твоя квартира, твои родители, твои представления о любви. У тебя есть почва под ногами. А я… я всегда в полёте. Или в падении. И я не хочу, чтобы ты падала вместе со мной.

Это было почти признание. Но признание в собственной непригодности, а не в любви.

– Ты думаешь, я не способна на взрослые отношения? На принятие тебя таким? – её голос дрогнул.

– Я думаю, ты заслуживаешь большего, чем я могу дать, – отрезал он. – Ты заслуживаешь стабильности, предсказуемости, человека, который будет рядом каждую пятницу и каждое Рождество. У меня этого нет. И не будет.

Наступила тягостная пауза. Город за окном жил своей жизнью, мигал огнями, а в этой комнате двое взрослых людей хоронили то, что даже не успело по-настоящему родиться.

– Значит, это всё? – спросила Маша, и в горле запершило.

– Это было бы разумно, – он снова отвернулся, и его плечи слегка ссутулились. – Для тебя.

Разумно. Холодное, безжизненное слово. Всё в её жизни до этого момента было разумным: хорошая работа, подаренная родителями квартира, поиск «подходящего» принца. И впервые, когда в её жизни появилось что-то иррациональное, живое, пульсирующее – пусть и такое сложное – разум предлагал от этого отказаться.

– А что неразумно? – прошептала она.

Он медленно обернулся. В его взгляде вспыхнула та самая искра – опасная, тёмная, манящая.

– Неразумно… – он сделал шаг к ней. – Неразумно было бы сказать, что эти три дня молчания я думал о тебе. Каждый раз, отрываясь от цифр. Неразумно было бы признаться, что когда я сейчас увидел тебя в дверях, мне захотелось не говорить всё это, а просто взять и замолчать. Навсегда. Забыть про работу, долги, Москву. Но я не могу.

– Почему? – она не отступала, глядя ему прямо в глаза.

– Потому что тогда я перестану быть собой. А ты разочаруешься во мне ещё сильнее, когда поймёшь, какой ценой далась эта «забывчивость».

Они стояли в двух шагах друг от друга, разделённые не пространством, а целой пропастью их разных миров, обязательств, страхов.

– Я не прошу тебя забывать, – сказала Маша, и слова рождались где-то глубоко внутри, помимо воли. – Я прошу… дать мне шанс. Не как принцессе в башне, которой нужен принц. А как человеку, который… который хочет попробовать. Войти в твой хаос. Научиться в нём жить. Без гарантий. Но и без этой… ледяной честности, которая режет по живому. Может, есть что-то между «разумно» и «невозможно»?

Он смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Борьба между желанием оттолкнуть, чтобы обезопасить, и желанием притянуть, чтобы наконец-то не быть одному в этой капсуле высоко над землёй.

– Это будет очень трудно, – предупредил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

– А что у нас легко получалось? – она попыталась улыбнуться, и это было самое грустное и самое смелое выражение её лица за всю жизнь.

Он не выдержал. Он закрыл расстояние между ними за одно мгновение и прижал её к себе, спрятав лицо в её шее. Его тело вздрагивало от усталости и сдерживаемых эмоций.

– Я не умею обещать, – прошептал он ей в волосы.

– И не надо. Просто… будь. И позволь мне быть рядом. Когда сможешь. Как сможешь.

Это не было победой. Это было перемирие. Хрупкое, шаткое соглашение отказаться от простых решений в пользу сложного, неизведанного пути. Он не стал её принцем. Он стал просто Димой – усталым, сложным мужчиной со своими демонами. А она перестала быть Машей в поисках сказки. Она стала Марией – женщиной, которая выбрала реальность, какой бы горькой и неудобной она ни была.

Они не говорили больше ни слова. Он просто водил её по комнате, уложил на широкую кровать, сам прилёг рядом, не раздеваясь, и обнял так крепко, как будто боялся, что её унесёт ветром. И в этой тишине, под мерцание городских огней за стеклом, не было страсти из клуба, не было изысканного ужина. Было только тихое, усталое принятие друг друга и тёмных вод, в которые они решили войти вместе, не зная, что ждёт их на другом берегу.

ГЛАВА 11

Тишина была густой и тёплой, как тяжёлое одеяло. Дмитрий уснул почти мгновенно, его дыхание выровнялось, превратившись в глубокий, ровный гул. Его рука, тяжёлая и горячая, лежала на её талии, якоря её на этом неудобном, слишком широком матрасе в чужом номере. Маша не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, где играли отблески городских огней.

Слова были сказаны. Решение принято. Но теперь, когда адреналин от разговора спал, накатывала пустота, перемешанная со страхом. Что она наделала? Дала согласие на отношения без правил, без гарантий, без будущего. На что она надеялась? Что её любовь (а это уже была любовь, она осознавала это с леденящей ясностью) изменит его? Превратит хаос в порядок? Это была детская наивность, против которой он сам же и предостерегал.

Он пошевелился во сне, глухо пробормотал что-то неразборчивое, его пальцы непроизвольно сжали складку её блузки. В этом жесте было столько бессознательной потребности, столько незащищённости, что у Маши защемило сердце. Таким – уставшим, безоружным, нуждающимся – его никто не видел. Возможно, даже он сам.

Осторожно, чтобы не разбудить, она повернулась на бок, лицом к нему. В полумраке его черты казались моложе, сглаженными сном. Она мысленно провела пальцем по резкой линии скулы, по тёмным ресницам, отбросившим тень на щёки. «Мой ненадёжный, мой сложный, мой», – подумала она с приступом нежности, которая была острее и страшнее любой страсти.

Рано утром, ещё до рассвета, его телефон снова завибрировал. Он проснулся мгновенно, как солдат по тревоге. Его глаза, ещё мутные ото сна, встретились с её. На долю секунды в них промелькнуло недоумение, затем – узнавание и что-то похожее на стыд.

– Опять работа, – хрипло прошептал он, садясь и нащупывая аппарат.

– Я знаю, – сказала она просто.

Он взял трубку, встал и отошёл к окну. Его голос, сначала сонный, быстро приобрёл привычные жёсткие интонации. Маша встала, поправила помятую одежду. Волшебство ночи рассеялось, уступив место суровой прозе утра. Она собралась молча, накинула пальто.

Закончив разговор, он обернулся. Между ними снова была дистанция, но теперь она знала – это не стена, а шлюз. Он то открывался, то закрывался, впуская и выпуская волны его иной жизни.

– Мне нужно ехать в аэропорт. Рейс в Москву через три часа, – сказал он, не извиняясь. Констатация.

– Я понимаю.

Он подошёл, взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми.

– Я… не знаю, когда вернусь. Неделя. Может, две.

– Буду ждать, – сказала она, и это не было пассивностью. Это было решение. Её выбор – ждать.

– Не жди, если… если будет слишком тяжело, – в его глазах промелькнула та самая ледяная честность, но теперь она не резала, а была частью договора.

– Это моё дело, – она попыталась улыбнуться. – Лети уже. А то опоздаешь на свой хаос.

Он коротко, почти грубо, поцеловал её в губы, потом выпустил.

– Я позвоню.

И снова это «позвоню». Но теперь она слышала в этом не обещание, а намерение. Хрупкое, как первая наледь, но настоящее.

Она уехала из отеля на рассвете, в пронзительно холодном, прозрачном воздухе. Город только просыпался. И она чувствовала себя иначе. Не брошенной, не обманутой в ожиданиях. Она чувствовала себя… взрослой. Той, кто сознательно идёт на риск, открыв глаза.

Последующие дни были испытанием на прочность. Работа, дом, родители, подруга Марина, которая качала головой: «Ну всё, пропала моя Мария. Совсем крыша поехала». Но внутри не было прежней паники. Была трезвая, почти отстранённая решимость.

Он звонил. Не каждый день. Иногда поздно вечером, его голос был измотанным, и они говорили всего пять минут. Иногда утром, короткие, деловые сообщения: «Всё в порядке. Сложно. Скучаю». Последнее слово появлялось редко, и оттого ценилось как сокровище.

Она не строила планов. Не воображала их общее будущее. Она научилась жить в настоящем. И в этом настоящем было много тишины и одиночества. Но это одиночество было наполненным. Она читала книги, которые он упоминал, смотрела фильмы, которые, как он говорил, стоит посмотреть. Она не пыталась влезть в его мир, она просто расширяла свой, делая его прочнее, интереснее.

Как-то вечером, через десять дней, он позвонил, и в его голосе была непривычная нота – что-то между усталостью и облегчением.

– Завтра возвращаюсь. Вечером. Свободен три дня. Если ты…

– Я свободна, – перебила она, не дав ему договорить.