Лысенко Сергей – Киллер и Килиманджаро (страница 7)
– Кушай холодец, Хитров…
– Не Хитров, а Хит-ро-у! – отвечал он с закрытыми глазами. – Как аэропорт в Лондоне. Хитроу. Пускай называют, нефиг делать… Я казак и летчик. А вы? Кто вы, что вы? Ходили по небу?
– Ходили…
– Во сне… Во. Сне. Не спите! Почему бокалы пусты? Я хочу поднять тост… Загузель!
Зазвенели рюмки, кто-то чокнулся бульбулятором.
– У тебя совесть есть? Дети смотрят.
– Я же не пью…
В дремучем тумане висели топоры войны. Напряжение нарастало. Клубы дыма разматывались снизу вверх, от рва к валу, принимая очертания казацкой крепости. Башни, рогатки, частокол. Наугольная, Тайницкая, Пятницкая, еще одна Наугольная. Пречистенская с воротами60. Кстати, уже открытыми…
– Вот это накурили! – сказал Кошель.
Его заслонял мачтовый бор – казаки, стрельцы, пушкари. Но я все равно пальнул…
Вместо Кошеля рухнул Воин Селифонтов. Кто-то подбил мне руку, а затем попытался вырвать пистолет. Я ударил вилкой не глядя и съехал под стол, увлекая за собой тарелки с угощениями – салаты «О-ля-ля», «Полянка», «Золотое сердце», селедку под шубой, картошку под грибами.
Тем временем стрельцы разрядили ружья. Гости даже не кричали – их рты были заняты едой, да и выпивка обезболивала.
– Не стреляйте! – кричал Кошель. – Он мне нужен живым!
Я выплюнул «тещин язык» и укрылся скатертью. Под рукой оказался куриный окорочок, дальше – ножка, костлявая, женская… Так, это Однокозова. Её шпилька. А где пистолет, где? Я пошарил еще, наткнулся на Хитрова.
– Ну, щас я тебе вставлю турунду, – сказал он. – Нефиг делать!
Он выдернул вилку из груди и снова напал на меня. Пока мы боролись, очереди увеличились. В «Эскобар» ввалились еще какие-то автоматчики.
– Ура-лан!
Слава богу, нас больше не обстреливали. Я мог заняться Хитровым.
Он был здоровым, но неловким. Я освободился от удушающего захвата, врезав ему по ушам, и вогнал во всю глубь глазницы длинный стальной каблук Однокозовой.
Не успел я выдохнуть, как рядом бурно пронесся Кошель. Багровый, взъерошенный. Подергал дверь, за которой пряталась Павлова с детьми, побился, поизвивался.
– Открой! С-сука…
– Не ругайся, – сказал Кобин, прицеливаясь из винтовки, – там же дети…
Пламя Кошеля угасало, языки больше не жалили, поэтому я подошел вплотную.
– Дурманов, ты? – наигранно удивился он. – Что ты здесь делаешь?
– Я люблю калмыков, – сказал я. – И калмыки любят меня.
– И-ыгр-р! – подтвердили калмыки.
Верность – их главное достоинство. Они не бросили меня в трудную минуту.
– Может, я тебе мало заплатил? – сказал Кошель. – Так не проблема. Договоримся. Деньги есть – хоть жопой. Только ты им скажи, чтобы не стреляли.
Я ткнул его пистолетом.
– Ты выбрал не ту сторону, – сказал мне Кошель, – и теперь по ноздри в дерьме. Но я тебя вытащу. Поговорю с кем надо, отмажу. Всё будет как раньше: ты – меч Родины-Мамы, а я – щит. И над нашей Черной горой61 не пролетит ни одной птицы.
– Не разводи бодягу.
– Кончай с ним, Валера, – сказал Кобин.
– Предупреждаю! Если тронешь меня, ты покойник. Они с того света достанут. И тебя. И твою училку… Ты знаешь Мажару?
Нет, я ещё не знал Мажару. Я выстрелил Кошелю в грудь. Не забыл о контрольном в голову. За дверью зарыдала Собака Павлова. Своим воем она разогнала тучи, и над Чугуевом засветилась луна.
8. Мой Гай, Рураль и Ромбо
Мне часто снится, что я на горе. Что весь этот мир – от Сум до Луганска и от Полтавы до Воронежа – лежит подо мной, прикрытый грязной ватой облаков.
Я царь этой горы, я хозяин этих снегов – пухлого целяка, жесткого круда, мокрой кижи и ломкого наста. Свежей пороши и прошлогоднего зернистого фирна. Моя кипенно-белая перина покрывает казан спящего вулкана. У изголовья посапывает кратер, попыхивает дымком. Тсс, пусть спит вечным сном. Пусть всегда будут каскады террас, столбы и колонны, полки, желоба и карнизы. Снежные языки, ледовые грибы и каменные морены. Ребрышки, зубчики и гребешки на вершинах…
Пусть всегда буду я.
Каждой ночью я купаюсь в этом богатстве, как дядя Скрудж62 в своих мультиплижиллионах. Каждой ночью я упиваюсь и опиваюсь – гора большая даже для меня. Я хочу поделиться с Полиной Леонтьевной, но она далеко отсюда, на грешной земле.
У нее свои сны и кошмары: школа, меловой карьер или замок Аллы Пугачевой, который превращается в болото на самом интересном месте. А на днях бывший директор Прокопьевич заставил её прыгать с тарзанки в кровавое месиво, где плавали расчлененные тела. По погонам она узнала Гусейнова, тот не сделал домашнее задание, поэтому притворялся мертвым. Полина Леонтьевна поставила ему двойку и сообщила родителям, что их ребенок употребляет наркотики…
Мой сон лучше любых наркотиков. Как только я закрываю глаза, становится легко и светло. На ледяном троне пика Ухуру холодно, но хорошо. Здесь я сублимирую, очищаюсь и кристаллизуюсь. Я становлюсь льдом, голубым глетчерным льдом правильной ориентации. Потом – снежинкой Поймай-Меня-Если-Сможешь и лавинкой Далеко-Не-Убежишь. Я тверд и спокоен, моя рука как сталь, а глаз – алмаз. Я выше других. Я могу казнить и миловать. Я заслужил это право. Ведь я «джаро» – тот, кто победил Кошеля, Мажару и барабашовских вьетнамцев.
С горы видна вся Слобожанщина. Когда ветер разрывает тучи, показывается свинцовая спина Владимира Крестителя63 и ниже, под складками мантии – патиновый рельеф царя-мученика Николая Второго. Из-за Харьковской горы выбегает Северский Донец и змеится, струится через Печенежское поле и слободскую Швейцарию, мимо сел, городков и посадов, супермаркетов «Сельпо», «Посад» и «АТБ». Я вижу аты-баты в Чугуеве, Змиевы валы и Горынычевские леса64. Вижу Казачью кручу в Коробовых Хуторах, половецких баб на Изюмском шляхе и красноармейскую многоножку65 на плитах Кременца66. Умозрительный сплав заканчивается под шапкой Святогорской лавры на меловой скале – река утекает на Луганщину, огибая степь донецкую, терриконы и отвалы.
Я чувствую, что Полина Леонтьевна где-то рядом. Я высматриваю её в болотах Богодухова и Волчанска, в карьерах Купянска и Краснограда. Ищу дворец Аллы Пугачевой, айсберг, облицованный плиткой «Арлекино», но нахожу лишь обветшалый Шаровский замок и полуразрушенную усадьбу в Старом Мерчике.
В расстроенных чувствах я навожу оптический прицел на букашек, которые противно копошатся внизу, и ражу их громом и молнией. Это немного поднимает настроение. Но вскоре мне становится жалко пуль, предназначенных для важных птиц и владельцев караванов. И, конечно же, для леопарда-людоеда, пантеры-оборотня, барса со ртом на затылке, которого зовут Ириму.
По легенде одна девушка по имени Танда пообещала выйти замуж за леопарда, если он поднимет её на гору на своих девяти хвостах. Зверь выполнил уговор, а девушка – нет. Наверху она наслала проклятие и убежала. Ириму, само собой, догнал её, повалил и съел, после чего превратился в банановое дерево, которое сразу же замерзло от холода.
Не знаю насчет бананов, но замороженный леопард по-прежнему на западном склоне. Рядом с ним кровавые останки карликов…
Нет, это не моя работа. Это всё он – Алекс-сралекс, бывший царь горы.
Он везде оставляет мерзкие следы – то окурок на леднике Пломбира, то плевок в Творожке, то еще какую-то дрянь во Внутреннем Рожке. Топчет мое волшебное снежное царство грязными кирзачами. Он давно заслужил пулю. Даже не одну, а целую обойму.
Я ищу его по всему плато, в седле Макаки и Зубном ущелье.
«Сюда, нзамби, – играет он в прятки. – Холодно, холодно, теплее, опять холодно…»
Горячо не бывает. Стоит мне приблизить прицел, как он исчезает с возгласом «алле-оп». Не знаю, что там у него – шапка-невидимка, плащ Пендри67 или Кольцо Всевластия68.
«Труп ходячий, – дразнится он, – не догонишь, не возьмешь…»
Я стреляю на звук, в пустоту. Гильзы катятся по ледяной корке и сыплются вниз, на Высоту Конева69, звякая об обелиск с золотой головой маршала и стелу, стилизованную под дот.
«Убей
Я не стреляю, потому что голос раздается прямо в голове.
«Выхода нет, – говорит Алекс. – Узел Горгоны не развязать. Разруби этот клубок змей, умри и освободись…».
Алекс засел глубоко внутри, он и не думает уходить.
«…и останься здесь навсегда».
Я вставляю два пальца в рот, чтобы выблевать его.
«Зря, – говорит он из-за плеча. – Я знаю, чем всё закончится».
Интересно, от какого верблюда?
«Разве не ясно? Я провидец. Я вижу будущее. И оно ужасно. Оно нарисовано торсионами страха и ненависти. Этот Армагеддон, кровь и пламя сводят меня с ума. Я превращаюсь в животное, рычу, рву и мечу».
Наверное, он и есть Ириму.
«Да, я Ириму, леопард-оборотень. Однажды я покорил гору с Тандой на хвосте».
Девушкой?