Лёля Буффон – Фантомная боль (страница 1)
Лёля Буффон
Фантомная боль
Смерть стоит того, чтобы жить,
А любовь стоит того, чтобы ждать.
Виктор Цой
Июнь…Мы на пляже шумной компанией… Ленка – на берегу, не на песке, а ближе к деревьям, возлежит на камне в позе Данаи. Чёрный сплошной купальник… косынка скрывает дурацкие косички с металлическими гайками… Я медленно выхожу из воды, хочу поймать её взгляд и бросить что-то про связь чёрного сплошного и критических дней, но она смотрит куда-то в себя, в неизвестную мне муть, притом глаза остаются бездонными, ясными и холодными… серо-голубые у неё были глаза, почти круглые, будто испуганные или удивлённые… Она меня не замечает, а я нагло рассматриваю тело, в котором живёт моя непутёвая подруга. И тело это вне оков спортивного костюма, да ещё в мягкой тени деревьев кажется алебастрово-белым, молочно-спелым и просто ослепительно красивым: округлые плечи, грудь, колени – теперь понятным стало к чему приделаны эти пухлые щёчки и розовые ушки. Полуоткрытый бледный рот, скол на верхнем резце, – всё кажется высеченным из мрамора…
Я медленно выхожу из воды… как хорошо, что медленно, – запомнила, какой красивой она была.
Так вот… Мы на пляже шумной компанией, экзамены позади, – немного вялые… игривые шутки лениво сцеживаем сквозь зубы, вода не слишком бодрит. Она сидит на берегу, не на песке, а ближе к деревьям, на камне… Чёрный сплошной купальник… косынка скрывает дурацкие косички с железными гайками… Я медленно выхожу из воды…
– Воды хотите? Вот, пожалуйста. Если вам тяжело, я уйду. Просто уйду и не вернусь.
Нет, нет, останься. Мне нужно снова прочувствовать. Сейчас… соберусь с мыслями…
Ну что сказать? Лена умела курить, выпуская по колечку дыма из каждой ноздри, а ещё она спала со всеми парнями, которых бросали девчонки. А потом эти парни бросали Ленку, буквально на следующее утро… У неё была неразделённая любовь, большая и глупая, тупиковая. Предмет её обожания не любил Ленку в силу предпочтения других предметов обожания, – с мужской сексуальностью в принципе всё слишком сложно, но тут просто – стена стеной.
– Вы сейчас намекаете на предпочтение партнёров одного с ним пола?
… А? Да нет, ну что ты. Он любил женщин. Я бы даже сказала, был бабником. Ловеласом. Пожалуй, это несколько старомодно. Попробую объяснить в современных терминах. Его страстью были милфы, ну что ты,
– Не слишком политкорректно.
Юность в принципе явление не политкорректное. Тридцатилетние воспринимаются глубокими старухами, давно списанными в утиль. А жеребцы, которые к старым клячам пристраиваются, практически падальщиками. Извращенцами.
Даже забавно, но мы всерьёз называли Вовку геронтофилом, ведь он предпочитал в постели тех, кому за… Не всех подряд, нет, у него были весьма строгие требования: кобылка должна быть объезженной, и обязательно жеребой; пацан лет десяти-двенадцати тут же становился его другом, чтоб было с кем мяч гонять, в игрульки резаться, бороться и всячески соперничать за внимание матери. Кстати, наличие старого мерина, не портящего борозды, не возбранялось, даже входило в перечень скрашивающих жизнь обстоятельств, словно задача под звёздочкой.
Сейчас я вполне понимаю подобную рационализацию, – на замужних не надо жениться, не надо брать ответственность за чужого ребёнка. Женщин, милф, понимаю тем более, – супружеский секс разочаровывает, а у многих в браке нет даже такого.
А тогда мы, конечно, осуждали. И Володьку в терминальной стадии спермотоксикоза, и дам этих переспелых, «гулящих». По молодости казалось, что, выходя замуж, обретаешь вечную любовь и пожизненную гарантию супружеского счастья, верности, страстных объятий, беззаботного смеха… чушь, да и только. Сейчас я точно знаю, что счастливый брак – ошибка выжившего, но ведь именно ошибки мы принимаем за образец, тебе ли не знать. А когда не получилось, кажется, что обязательно кто-то облажался. Увы… мы все виним своих родителей за то, что у них не получилось. И тёток этих винили за то, что они слабака дали, повелись на железобетонную арматуру и горячий пот того, кто их в ноль не ставит.
Тем не менее, Вовка был классным, наверное, без него бы и компания наша развалилась сразу после школы. Поэтому нам приходилось терпеть нескончаемый круговорот милф. Постепенно мы даже стали их нежно эксплуатировать, извлекать разумную пользу из неразумных слабых на передок су… ществ. В педагогическом загоне вчерашних школьников вкладывали мы в это дело даже некую мораль.
Началось всё ещё в трудовом, когда Вовка загремел в изолятор, и, как мы потом узнали, провёл лучшее лето детства с врачихой Татьяной Валерьевной, полной и усатой дамой двадцати восьми лет. Танюшкой, по понятиям юного любовника. Володька даже успевал по-братски опекать её шестилетнего сына Вадика; рыбачил с ним по утрам, учил набивать мяч, не удивлюсь, если и к школе пацана готовил, пока Танюшка делала перевязки пострадавшим на трудовом фронте.
Но сначала Вовке на голову загремело ведро с редисом, который мы по разнарядке пропалывали, затем прореживали, и наконец собирали. Собирали в вёдра, из вёдер ссыпали в деревянные ящики, а ящики уже грузили по машинам, таким, с крытым верхом…
– Кабриолет называется.
О-очень смешно, ха-ха… С кузовом. Ну вот, продолжаю, грузовички доставляли свежие овощи потребителю, а может, на базу везли подгноить и списать, не в курсе. Мы, конечно, строили разные криминальные догадки, почему этого опостылевшего нам сочно-розового редиса на совхозном поле завались, а в овощном – шаром покати, за каждой травинкой на рынок топай и втридорога переплачивай…
– Вы замечаете, что стали брюзжать, причём мелочно брюзжать. Это возраст, я понимаю, я уже давно с вами.
… Возраст. Я всегда думала, что именно у меня его не будет. Однако я начала рассказывать, почему ведро соприкоснулось с головой нашего славного бригадира Вовки. Мне кажется, это важно. Тогда у него крыша и поехала. Он, конечно, приняв достойный пост предводителя крепостных, просил величать себя Владимиром Владимировичем, не иначе. Как в паспорте, ну и как Маяковского, которому изо всех сил пытался подражать,
Стал бриться, первым из класса. Зачёсывал вороной чуб назад, артистически откидывая прядь со лба. Бейсболку тоже носил козырьком назад, – на волне горбачёвского флирта с американцами все буквально свихнулись на штатах, – и это было суперкруто.
Но главное, бригадир наш трудовой сам практически не работал. Говорил, далеко ему до земли-матушки нагибаться, а за нами присматривать в самый раз, по росту. Вован Вованович, – а именно в такое прозвище мы преобразовали его имя, – становился циркулем через грядку, одна нога тут, другая – там, и заслоняя собою полуденное солнце принимался декламировать стихи о советском паспорте, дополняя знакомые смыслы уморительно-похабными жестами. Мы же, покатываясь со смеха обречённо ползли за его тенью, успевая вытягивать из земли упругий редис, выкручивать зелёные хвосты и наполнять блестящие на солнце вёдра спелыми ярко-розовыми корнеплодами. А Вовка, делая антракт только на то, чтобы прикатить флягу с питьевой водой, первую черпалку выливал себе на голову, во вторую жадно впивался мясистыми губами.
Потом, когда мы все, утолив жажду, обессиленно разваливались на грядках, он снова вырастал в полный рост и подражая бразильскому плантатору Дону Леонсио командовал: «Чего разлеглись? Работайте, негры, солнце ещё высоко!» Мы надрывали животики от смеха, нехотя поднимались, но не выше четверенек, и расползались по полю, чтобы и дальше выковыривать опостылевшую редиску под вольную, фривольную даже, интерпретацию «Облака в штанах». Редиску, кстати, я до сих пор с трудом переношу…
– Хотите поговорить об этом?
Ха-ха ещё раз, да нет же, я о травме, черепно-мозговой. Ты меня нарочно перебиваешь?
Так вот… Нам нужно было ежедневно выполнять какой-то бездонный план. Мы загружали одну машину, и вот уже пустое дупло следующего оголодавшего овощевоза просило наполнить его отборным редисом. Мы выбивались из сил, пятнадцатилетняя школота со слабой сердечной мышцей и наивным мозгом, правда, уже отрастившая вполне себе взрослые тела. Буквально месяц назад мы завершили учебный год феерической постановкой Шекспира на языке автора, а теперь приобщались к физическому труду, рабскому, с нулевым кпд и отсутствием материального вознаграждения. Да, только не перебивай, был детектив с Виторганом и Джигарханяном в главных ролях, названия с ходу не вспомню, но там директор овощебазы роскошно жил и плохо кончил. Ох, как же мы желали высшей меры с конфискацией тому гаду, который наживался на эксплуатации детского труда.
Вёдра до машины пёрли, понятно, мальчишки, – сам главный и качок Виталик. Точнее, Виталик пёр, а бригадир подавал. «Вам ещё рожать!» – басом назидал Владимир Владимирович, подхватывая алюминиевое ведро. «В поле», – подмигивал добродушный Виталик, и мы в очередной раз бились в конвульсиях.