Лёха – Граф Рысев (страница 28)

Он обошёл мольберт и аккуратно снял с него картину, так, чтобы не касаться полотна.

— Ей, ты куда её потащил? — вот это было сильно странно.

— Ей место в большой гостиной, — заявил дед. — Открой мне дверь. Пока так повисит, а я пока раму закажу.

— Да дай ты ей просохнуть! — дверь я перед ним, правда, открыл и даже придержал.

— Она прекрасно на стене высохнет, — пробурчал дед из-за картины. — С тебя станется куда-нибудь её деть. А то и вовсе выкинуть.

— Я не буду ничего выкидывать! Да, чтоб тебя, — и я поскакал впереди графа, открывая перед ним двери и придерживая их.

Когда мы добрались до большой гостиной, дорогу к которой я, слава рыси, запомнил, дед уже взмок. Но я принципиально не помогал ему тащить довольно тяжелую картину.

— Ну вот, теперь иди спи, я тут сам дальше. — Закрывая дверь, я услышал, как дед заорал. — Афанасий! Афанасий, иди сюда! Да молоток с гвоздями с собой захвати.

Покачав головой, я направился в свою комнату. Там я разделся и сгрёб в охапку выпачканный костюм. В кресле посапывал Тихон, встрепенувшийся, как только дверь моей спальни открылась.

— Ты вообще спишь? В нормальной кровати, я имею в виду? — спросил я, выкидывая костюм на пол в коридоре.

— Конечно, ваше сиятельство, — он посмотрел в сторону лежащих на полу тряпок и поморщился. Да знаю я, что они воняют. Зачем иначе я их выбросил? Чтобы не усугублять отравление, оставляя их в комнате. Башка не только болит, но и кружится, надышался я за ночь знатно. Только бы блевать не потащило. А то я еще до конца не отошёл от сотрясения, которым меня егерь по имени Елисей наградил. Какие грёбанные черти потащили меня рисовать всю ночь напролёт? — Это отдать в стирку?

— Это выкинуть, а ещё лучше сжечь. Учитывая, сколько на этих тряпках горючих веществ, полыхнёт здорово. — Я смотрел, как Тихон собирает костюм, чтобы унести, и снова спросил. — Так, когда ты спишь?

— Ночью я сплю, ваше сиятельство. А в остальное время я или подле вас нахожусь, или неподалеку. Вдруг понадоблюсь? — и Тихон направился по коридору, чтобы выбросить одежду. Хотя, это вряд ли. Раз мне не нужна, то можно её отстирать и носить кому-нибудь из слуг. Тихонько, чтобы граф не заметил и не опознал свои вещи.

Покачав головой, я закрыл дверь и направился в ванную. Наскоро приняв душ, смыв с себя все запахи мастерской, я как вышел из ванной голым, так и растянулся на свежих простынях, практически сразу проваливаясь в сон.

Я стоял на той самой поляне, на которой тренировался формировать файербол, и которую так тщательно рисовал сегодня ночью. По периметру поляны полыхал огонь, но вместе с тем было жутко холодно. Наклонив голову я довольно тупо разглядывал свои босые ноги. Получается, что я очутился на поляне голым, каким был, когда уснул.

При этом я совершенно точно знал, что сплю в своей постели, поэтому никак не могу стоять голым на морозе! Но почему так холодно? И где хозяйка?

— Я здесь, — прямо через огонь на поляну вышла рысь, и села на землю, не доходя до меня пары шагов. — Я не буду тебя долго задерживать, так что не переживай, замёрзнуть ты не успеешь.

— Это, конечно же, очень радует, но не могла бы ты в таком случае поторопиться? — заледеневшие пальцы на ногах поджались, и я обхватил себя руками.

— Женя-Женя, ты абсолютно непочтителен. — Как и в прошлый раз рысь не говорила со мной в прямом смысле слова. Голос звучал непосредственно в голове. И на этот раз я отчетливо услышал серебристый женский смех.

— Станешь тут непочтительным, когда яйца уж буквально превратились в джингл беллс. — пробормотал я, а в голове раздался новый взрыв смеха. — Я не пойму, ты чего такая весёлая? Вроде бы это я краски с ацетоном нюхнул. Тебе тоже что-то перепало что ли?

— Мне просто радостно. Я привела тебя сюда сегодня, чтобы поблагодарить. Мой портрет вышел чудесным. Эта картина — настоящий шедевр. Боюсь, ты не сможешь больше создать ничего более прекрасного. — Восторженно произнесла рысь.

— Меня больше всего умиляет, что ты этому радуешься. — Я попрыгал с ноги на ногу, стараясь согреться. — Я не создам ничего хорошего, нет, чтобы поддержать меня в моём горе, и не радоваться этому так откровенно.

— Не утрируй. Ты не создашь больше шедевра, который переживёт тебя в веках, — в голосе прозвучало снисхождение. — Зато этой картиной будут любоваться. Люди специально будут приходить к ней, чтобы насладиться зрелищем. Они будут узнавать меня… Они будут знать, что я являюсь богиней художника, его тотемом. В меня начнут верить. Ты вообще понимаешь, что для богини, значит, вера в неё?

— Понятия не имею, я не богиня, и даже не бог, но, твою мать, действительно могу кое-чего лишиться, если ты не прекратишь заниматься самолюбованием, не скажешь, что тебе надо от меня и не отпустишь меня домой отогреваться в объятьях хорошенькой девчонки?

— Я тебя сюда вытащила, чтобы отблагодарить, но, раз ты не хочешь…

— Ты занимаешься демагогией, — перебил я рысь. — Разумеется, я не против того, чтобы меня отблагодарила богиня, но я, правда, очень замёрз. Вообще, раз это происходит у меня в голове, почему ты не могла сделать меня одетым?

— А кто тебе сказал, что это происходит у тебя в голове? — снова издевательский смех.

Я насупился. А с другой стороны, чего я хотел? Кошка она и есть кошка, вроде бы ластится, а потом ни с того ни с сего как грызнет.

— Ладно, посмеялись, и хватит, — ну, это с какой стороны посмотреть, кто из нас смеялся. — В качестве дара я буду пускать небольшую часть своих сил, которые во мне уже немного возросли, твоей Фыре. Уже очень скоро она станет для тебя прекрасной помощницей во всех делах.

— Я очень надеюсь, что не во всех, совсем во всех мне пока, хвала тебе, помощники не нужны, ну а так, спасибо, конечно. И, если это всё…

Я резко открыл глаза. Лежал я на животе, словно и не пошевелился ни разу с тех пор, как упал на кровать, выйдя из ванной. Сердце заходилось в бешенном ритме. Кожа покрылась мурашками, словно я действительно только что голяком на морозе чечётку танцевал, а попав в тепло начал согреваться.

В дверь постучали. Я крикнул хриплым голосом, что открыто и можно заходить. Вошла Алёна, неся вычищенную куртку, штаны и рубашку. Стараясь не смотреть на меня, она принялась развешивать одежду в шкафу. Мне же было так холодно…

— Иди сюда, — велел я девушке.

— Ваше сиятельство? — она повернулась и тут заметила, что я лежу абсолютно голый.

— Да, я сиятельство, и помню об этом, в отличие от всего остального. Но, здесь сложно забыть, когда раз пятьсот в день слышишь, как к тебе обращаются.

— Что, правда, пятьсот раз на дню? — Алёна осматривала меня, не смущаясь и не отводя больше взгляда.

— Ну конечно, однажды специально считал, — я усмехнулся. — Ты видела картину в гостиной?

— Да. Я её помогала вешать. Это же наша богиня-покровительница? — Прошептала девушка.

— Скажем так, именно в этом облике я её видел, и уже не один раз. Вот только я сомневаюсь, что она не может принять образ человека. Интересно было бы посмотреть, действительно ли богини так прекрасны, как принято считать, — добавил я задумчиво. Потом поднял на неё взгляд. — Почему ты на меня так смотришь?

— Вы немного изменились, ваше сиятельство, — после недолгого раздумья проговорила Алёна.— Ваше тело, я имею в виду.

— Это нормально. Я же в последние дни то из седла не вылезаю, то перед мольбертом топчусь по десять часов, то на балу танцую. Сплошные упражнения. Собственно, именно к этому я и стремлюсь. Ещё бы кормил меня кто-нибудь почаще, — я протянул руку. — Я замёрз, а ты совершенно не желаешь согреть своего графа.

— Ох, ваше сиятельство, — она пискнула, когда я ухватил её за руку и втащил на кровать. Она упала на спину, и я, перевернувшись, навис над ней.

— Я завтра уезжаю, вместе с дедом, так что, не знаю, когда ещё раз тебя увижу. И кто знает, может быть, мне захочется тебя ещё раз нарисовать? А я совсем не запомнил всех изгибов.

— Ваше сиятельство, — и тут я стянул с неё платье до пояса, и девушка выгнулась и тихонько застонала.

— Ваше сиятельство, — дверь распахнулась и в спальню заглянул Тихон. — Ох, ты. Не хотел бы вас отвлекать, но там, значит, в большой гостиной, где новая картина стену украшает, баронесса Соколова сидит вместе с дядей, а ваш дед просил вас прийти. Даже разбудить велел, коли спите.

— Сейчас, — я уткнулся лбом в плечо Алёны.

— Евгений Фёдорович…

— Тихон, выйди, дай мне в себя прийти, — прорычал я, соскочил с кровати и прошел в душ.

Второй раз за день. Охренеть, ни встать. Я не кот, вашу мать, а енот-полоскун. У меня тотем, случайно, не изменился? Бросив взгляд на перстень и убедившись, что это всё ещё рысь, я вылез из прохладного душа и прошёл обратно в комнату. Алёны уже не было, и это было к лучшему. Быстро одевшись, я тряхнул мокрой головой. Да, неприятно, когда вода за шиворот стекает, но, что поделать? А теперь пойдём и узнаем, что от меня нужно Соколовым.

Глава 17

Мария стояла возле стены и смотрела на картину, которая ещё рамы не имела и даже не до конца высохла.

Барон Соколов о чём-то тихо переговаривался с дедом.

— Женя, почему ты мокрый? — спросил дед, когда я вошёл в гостиную.

— Возможно, потому, что я спал, когда Тихон сообщил, что меня здесь ждут? — спросил я, стараясь не закатывать глаза. — У меня вчера был очень насыщенный день, за которым пришла не менее насыщенная ночь. Чтобы проснуться, мне пришлось душ принять.