Лян Сяошэн – Я и моя судьба (страница 4)

Выслушав его монолог, старшая сестра не нашлась с ответом.

Он говорил разумные вещи, да и посыл был с его стороны самый что ни на есть искренний, он ведь желал добра.

Отец мельком глянул на мою старшую сестру, опустил голову, на какой-то миг задумался, после чего отчетливо произнес:

– Хорошо, партсекретарь, послушаюсь тебя и куплю сигарет, а ты потом от лица нашей семьи раздашь их кому нужно.

Сказав это, отец снова глянул на мою сестру.

Та, не проронив ни слова, вышла во двор и выплеснула там воду.

В это время отец тихонько обмолвился, что у него на данный момент напряженка с деньгами, покупать сигареты не на что, но тут же добавил, что сигареты ведь может купить Чжан Цзягуй.

Партсекретарь на это сказал, что ему без разницы, кто их купит, в конце концов, Цзягуй – тоже свой человек. Ведь в любом случае, на Праздник весны у него со старшей сестрой будет свадьба, и, переезжая, она все равно прихватит эту куртку с собой, а значит, куртка станет их общей собственностью.

Перед уходом он вытянул из столешницы еще один шашлычок со змеиным мясом и как следует с двух сторон обмакнул его в рассол. Очевидно, обмакивание еды в какую-нибудь приправу уже превратилось в его страсть.

После ужина старшая сестра надела кожаную куртку и принялась крутиться перед зеркалом с отколотым уголком. В нашем доме были всего две маленькие комнаты. В одной жили родители, в другой – мои сестры. Средних размеров зеркало с отколотым уголком стояло поверх старого сундука. Сундук входил в приданое моей матери, зеркало из-за попадавшей в него влаги уже давно пошло пятнами, поэтому в нем все отражалось как в тумане. По словам второй сестры, старшая сестра очень редко смотрелась в зеркало – она знала, что красива, смотрись не смотрись, красота все равно при ней остается. А вот вторая сестра, по ее же собственным словам, наоборот, проводила у зеркала куда больше времени, и при этом всякий раз ей хотелось его разбить. Она признавала, что одно время завидовала старшей, однако когда был решен вопрос свадьбы старшей сестры с Чжан Цзягуем, завидовать перестала. К чему тогда вообще сдалась красота, если все равно придется пропадать в Шэньсяньдине да еще и выходить замуж за самого заурядного человека?

Потом вторая сестра рассказала, что в тот вечер 13 сентября 1982 года, когда старшая при свете малюсенького огарка свечи облачилась в короткую куртку из тончайшей натуральной кожи, то заворожила своей красотой даже ее. Как сказали бы современные пользователи сети, полный отпад.

Старшую сестру ее собственная красота, похоже, тоже застала врасплох, тем не менее на ее лице не отразилось ни малейшего признака самолюбования; наоборот, оно оставалось совершенно каменным. По словам второй сестры, «она выглядела так, словно ее покинула душа».

Родители перед сном заперлись в своей спальне, что выглядело более чем странно. У них была настолько тесная комнатка, что при закрытой двери в ней сразу становилось очень душно. Дверь на ночь в ней всегда держали открытой – разве что зимой затворяли.

Такая странность в их поведении привлекла внимание второй сестры. Она словно кошка подкралась к двери и услышала, что родители о чем-то разговаривают.

Мой отец, Хэ Юнван, был единственным ребенком в семье; мой дед – тоже, то есть в каждом поколении имелось всего по одному наследнику. Родители оба носили фамилию Хэ, и, поскольку у них уже имелось две дочери, третья была бы перебором. Ведь девочки обычно уходят в другую семью.

Отец переживал это обстоятельство всем сердцем.

Мать мучилась не меньше.

В итоге они решили завести меня. И вот я пребывала в утробе матери, готовясь вот-вот появиться на свет.

В те годы политика планирования рождаемости в деревнях позволяла иметь двоих детей, иначе говоря, в отношении крестьян учитывались такие моменты, как наличие или отсутствие сына и количество в семье наследников. Как там было в других местах, я говорить не берусь, но в нашем уезде дела обстояли именно так. Однако несмотря на разрешение иметь двоих детей, если в семье так и не рождался сын, то тут уж следовало пенять на себя, политика и сочувствие – вещи несовместимые.

Отец как мог молился о ниспослании ему сына и даже выработал стратегический план. Мать считала этот план не иначе как гениальным: когда шел разговор о свадьбе старшей сестры, ей едва исполнилось шестнадцать, через год, то есть в сентябре 1982 года, ей будет семнадцать; на момент свадьбы, которая планировалась на Праздник весны, до полных восемнадцати лет ей не хватало бы всего каких-то двух с лишним месяцев. В Шэньсяньдине такая ситуация считалась нормальной: сперва разрешалось сыграть свадьбу, а спустя два с лишним месяца – уже законно оформить отношения.

И тогда по факту в нашей семье должна была остаться лишь одна дочь, а именно моя вторая сестрица. Таким образом, мое появление на свет никаких планов по рождаемости не нарушало, более того, предполагалось, что в семье будут дочь и сын.

Партсекретарь Хэ Гуантай как человек безусловно свой очень за нас переживал. Ведь как гласит древняя пословица, «из трех видов непочитания предков самый серьезный проступок – отсутствие потомства». И хотя в этой пословице под словом «потомство» вовсе не подразумеваются исключительно сыновья, в Шэньсяньдине под отсутствием потомства имелось в виду именно отсутствие сына, и смиряться с этим было нельзя. Благодаря должности Хэ Гуантая местные жители сквозь пальцы смотрели на то, что моя мать забеременела снова.

Оставался лишь один-единственный вопрос: кто же родится – сын или дочь?

И тогда мои родители обоюдно решили, что им безо всякого промедления требуется это выяснить. Они уже заметили перемены в настроении моей старшей сестры и теперь боялись, как бы она не разорвала помолвку – ведь тогда мое рождение, неважно, кем я окажусь, мальчиком или девочкой, превратилось бы в щекотливую проблему.

Поэтому родители решили, что с утра пораньше направятся в город. Там жил один «полусвятой», который, по слухам, мог точно определить пол будущего ребенка и при этом брал за услуги совсем немного; единственным условием было не афишировать его деятельность, и, получив такое обещание, он никому не отказывал. У отца не то чтобы совсем не было денег, по крайней мере, на сигареты хватало, поэтому десять с лишним юаней он решил взять с собой.

Если бы гадание вдруг показало, что я – девочка, то меня, согласно заранее утвержденному плану, тут же отдали бы другим людям.

Об этом они заранее договорились с двумя семьями из поселка у подножия горы. Одна семья согласилась выложить за меня два мешка батата; а другая – тридцать – сорок плиток черепицы. Крыша в нашем доме протекала практически полностью, так что новая черепица требовалась позарез.

Но в итоге родители решили, что более выгодно договориться с семьей, которая предлагает батат, в таком случае они бы сэкономили свое зерно, а продав зерно, купили бы уже не тридцать – сорок плиток черепицы, а больше.

Поскольку уже несколько месяцев родители с теми семьями не встречались, то теперь беспокоились, не поменяли ли те намерений.

– А что, если они передумали? – забеспокоилась мать.

Отец тяжело вздохнул, потом помолчал и наконец выговорил:

– Тогда отдадим за просто так тем, кому ребенок действительно нужен.

– Я столько намучилась, вынашивая дитя, не слишком ли жирно?

– Другого выхода все равно нет! Как ни крути, а растить для других еще одну невестку выше моих сил. Тебе самой-то это еще не надоело?

Мать тихонько заплакала.

– Чего ревешь? – принялся успокаивать ее отец. – К чему переживать о том, чего еще не случилось? Вдруг на этот раз будет пацан?

Спустя двадцать шесть лет, усевшись вечером напротив меня, двадцатишестилетней, вторая сестра пересказывала эту историю, с улыбкой смакуя детали тайного плана, который в тот год задумали мои родители.

А вот мне было не до смеха.

Хотелось бы посмеяться, но не получалось.

Сердце то и дело сжималось, словно по нему пропускали разряды тока.

Меня снова обуяло чувство жалости. Я жалела себя. Жалела за то, что еще до появления на свет моей судьбой успели распорядиться; а еще я жалела жителей Шэньсяньдина, которые в те годы так сильно мучились от нищеты…

2

Путь от Шэньсяньдина до волостной управы составлял около четырнадцати ли по горному серпантину, и все это под уклон. Поскольку дорога пролегала вокруг горы, то уклон был пологим. В тот год управа находилась аккурат на том месте, где прежде располагалось управление коммуны. Прямо за канцелярией в несколько рядов выстроились общежития, в которых проживали кадровики и работники. Канцелярия, равно как и общежития, находилась в серой кирпичной одноэтажке с красной крышей. Местным не нравилось строить здания из красного кирпича, для них это считалось плохой приметой. На самом деле народные обычаи ничего подобного не говорили, просто люди к такому не привыкли. Если бы дома целиком были серыми, это выглядело бы слишком монотонно, вот и решили все как один класть красную черепицу. «Культурная революция» уже завершилась, написанные известью на стенах лозунги исчезли за ненадобностью, стены отштукатурили, и теперь они снова стали сплошь серыми и выглядели как новенькие. В здании волостной управы разместились парикмахерская, общественная баня, медпункт и даже книжная лавка. Соответственно, рядом появились стоянка, небольшой садик и несколько цветочных клумб. В 1982 году на стоянке еще не было ни автомобилей, ни грузовиков, зато там уже имелись ручные тракторы-культиваторы. Через каждые три дня в поселке проводились ярмарки, и тогда стоянка заполнялась велосипедами, трехколесными тачками, ослиными упряжками, иногда здесь появлялись телеги, запряженные волами; на всем этом транспорте в поселок стекались крестьяне из близлежащих деревень. В местных деревнях лошадей практически не держали: поскольку они располагались в горной местности, то гораздо удобнее было перемещаться на ослах или волах.