Луция Нэгра – СЕРДЦЕ ФЕНИКСА (страница 1)
Луция Нэгра
СЕРДЦЕ ФЕНИКСА
СЕРДЦЕ ФЕНИКСА
За окном медленно, величаво падал снег. Не отдельные хлопья, а целые белые вселенные, сплетающиеся в танце. Фрейя прикоснулась лбом к холодному стеклу круглого окна своей мансарды, превращая застывший зимний пейзаж в чуть размытый акварельный шедевр.
Лимори спал под пушистым одеялом. Домики внизу, на склонах холма, походили на припорошенные сахарной пудрой пряничные домики. Трубы дымились тонкими струйками, растворяющимися в свинцовом небе. А дальше, за рыночной площадью, лежал Залив – огромное зеркало из матового стекла, окаймленное белоснежным кружевом припая. Снег укутывал мир в гробовую тишину, и эта тишина была единственным, что Фрейя слышала по-настоящему… И яркое звёздное небо.... В детстве бабушка показывала ей старые звёздные карты. «Вот это, Фрейя, – Сердце Феникса, – говорила она, обводя затейливый рисунок созвездий. – Оно является раз в несколько лет, чтобы напомнить: даже из самого горького пепла можно возродиться, если твоё сердце горит достаточно ярко».
Ее пальцы бессознательно сжали колеса коляски. Этот вид был и ее утешением, и ее клеткой. Красота, которую можно было видеть, но нельзя ощутить – пробежаться по хрустящему насту, скатиться с самого крутого холма, оставив за спиной вихрь алмазной пыли.
Взгляд ее упал на старую яблоню в саду. Ее голые черные ветви были бережно укутаны снежными шапками. Бабушка говорила, что яблоня эта – ровесница их рода. И Фрейя верила. Иногда ей казалось, что она чувствует тихий, дремальный пульс, исходящий от ее корней. Сегодня на одной из нижних ветвей, защищенной от ветра, красовалась единственная ледяная сосулька, переливающаяся в скупом зимнем свете, как хрустальный жезл. Маленькое чудо. Как и она сама.
Мысль о чуде вернула ее туда, в прошлое. Оно всегда было рядом, как тень, отбрасываемая пламенем свечи.
––
Тогда был дождь. Не убаюкивающий, как этот снег, а холодный, пронизывающий, режущий лицо, как тысячи стеклянных иголок. Фургон их семьи мчался по мокрому шоссе, петляющему между холмами. Она, тринадцатилетняя, сидела на заднем сиденье и прижимала к груди новую книгу о древних мифах – подарок на день рождения. Мама, повернувшись к ней, улыбалась, а папа напевал какую-то старую мелодию.
А потом – оглушительный грохот, лязг рвущегося металла, хруст стекла. Мир перевернулся, завертелся в черно-красном водовороте. Она помнила не боль. Она помнила тишину. Глухую, звенящую тишину, в которой только капли дождя отбивали дробь по перевернутой крыше.
И тогда, в этой тишине, случилось первое чудо.
Ее тело было зажато, ноги не слушались, пронзая холодным онемением. Сквозь трещину в лобовом стекле она увидела ветку придорожного терновника. Она была обломана, почти мертва. И девочка, задыхаясь, подумала только одно: «Не хочу умирать. Не хочу, чтобы все было таким серым и мертвым».
Она не знала, откуда взялась эта сила. Волна жара, вырвавшаяся из самой глубины ее груди. Она не произнесла заклинания. Она просто увидела в своем воображении тот самый куст, покрытый нежными белыми цветами, каким он бывал весной.
И ветка зацвела.
Прямо на ее глазах, в ледяном ноябрьском ливне, на обломанной, почти сухой ветке распустился один-единственный, идеально белый цветок. Он светился в полумраке, как крошечная звезда. Знак жизни. Ее жизни.
Потом были крики, руки, вытаскивающие ее, огни. Родителей не стало. А ее ноги… ноги будто заключили с ней договор: «Мы позволили тебе выжить, сотворив чудо. Но плата за чудо – мы».
Ее привезли к бабушке, в этот самый дом на холме. Бабушка, мудрая и печальная Эльмира, не удивилась ни цветку, о котором шептала ей Фрейя в бреду, ни тому, что внучка осталась жива. Она лишь обняла ее и сказала: «Наш дар – это и благословение, и проклятие, милая. Теперь ты должна научиться жить с ним».
Сначала были надежды. Врачи, упражнения, болезненные процедуры. И он. Ориан Фэй. Мальчик с глазами цвета летнего неба и солнцем в улыбке.
Они познакомились в школе, когда им было по триннадцать лет. Фрейя тогда ещё ходила – быстро, чуть подпрыгивающей походкой, с толстой косой, хлеставшей по спине. Она была тихой девочкой, любившей книги больше, чем шумные игры, и предпочитавшей уединение под раскидистым дубом на школьном дворе суете перемен. В тот осенний день она сидела на своей привычной скамейке, углубившись в «Хроники Нарнии», когда над ней возникли тени.
– Смотрите-ка, профессорша опять в своих книжках копается! – раздался насмешливый голос.
Фрейя подняла глаза. Перед ней стояли трое старшеклассников – постоянные задиры школы. Её сердце заколотилось.
– Интересно, она вообще говорить умеет? – продолжал другой, вырывая у неё из рук книгу. – Или только читает?
Кровь прилила к её лицу. Она сжалась, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. В такие моменты она всегда мечтала стать невидимкой.
И вдруг из группы мальчишек, игравших неподалёку в футбол, отделилась фигура. Это был Ориан – высокий для своего возраста, с взъерошенными каштановыми волосами и веснушками на носу. Подойдя вплотную, он встал между Фрейей и старшеклассниками, заслонив её собой.
– Отстаньте от неё, – сказал он просто. Голос его только-только начинал ломаться, но в нём прозвучала такая непоколебимая уверенность, что хулиганы на секунду опешили.
– А ты кто такой? – фыркнул самый высокий из них.
– Её друг, – не моргнув глазом, ответил Ориан.
Эти два слова – «её друг» – прозвучали для Фрейи как заклинание. Она смотрела на его спину, на растянутый свитер и взъерошенные волосы, и чувствовала, как страх отступает, сменяясь странным, тёплым чувством благодарности и… чего-то ещё, чего она тогда не могла назвать.
Старшеклассники, поколебавшись, ушли, бросив на прощание пару нелестных комментариев. Ориан повернулся к Фрейе и поднял с земли её книгу.
– Вот, – протянул он её. Страницы были немного помяты. – Не обращай внимания на них. Они просто глупые.
Фрейя взяла книгу дрожащими пальцами.
– Спасибо, – прошептала она, не решаясь поднять на него глаза.
– Меня Ориан зовут, – улыбнулся он. Его глаза, цвета летнего неба, казались невероятно добрыми. – А тебя?
– Фрейя, – выдавила она.
– Красивое имя, – сказал он. – Как в сказке.
С того дня всё изменилось. Он действительно стал её другом. Он подходил к ней на переменах, рассказывал смешные истории, иногда приносил яблоко из своего завтрака. Фрейя расцвела. Её мир, до этого ограниченный страницами книг, вдруг наполнился живым теплом его присутствия. Она ловила каждый его взгляд, запоминала каждое слово, а по вечерам, перед сном, вновь и вновь переживала тот момент, когда он встал между ней и обидчиками.
Потом случилась авария. Мир Фрейи рухнул, сменившись четырьмя стенами её комнаты, болью и отчаянием. Школа, друзья, дуб на школьном дворе – всё это осталось в другом измерении, недоступном и далёком.
Первые месяцы были самыми тёмными. Она не хотела никого видеть, отказывалась говорить. Лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как её тело, не слушающееся больше её воли, становится тюрьмой. И тогда её бабушка, Эльмира, поговорила с классной руководительницей. Та попросила кого-нибудь из одноклассников приносить Фрейи домашние задания.
Добровольцем вызвался Ориан.
Помнился его первый визит. Он стоял на пороге её комнаты, бледный и испуганный, сжимая в руках стопку тетрадей. Он не знал, куда смотреть, что сказать. Воздух в комнате казался густым от молчания и боли.
– Привет, – пробормотал он, переступая с ноги на ногу. – Я… принёс задания. По всем предметам.
Фрейя, лежавшая в постели, отвернулась к стене. Ей было стыдно. Стыдно своей беспомощности, своей зависимости, своих слез. Она не хотела, чтобы он видел её такой – сломленной.
Но Ориан не ушёл. Он аккуратно положил тетради на прикроватный столик и неуверенно сказал:
– Миссис Эванс сказала, что по литературе нужно прочитать вот это, – он достал книгу. – Я… я тоже её читал. Она интересная. Про сестёр.
Он пробыл всего пять минут. Но эти пять минут стали первым лучом света в её кромешной тьме. После того как дверь за ним закрылась, Фрейя долго смотрела на стопку тетрадей, и впервые за много недель в её душе шевельнулось что-то, кроме отчаяния.
Он стал приходить регулярно. Сначала просто приносил задания, потом начал задерживаться. Он рассказывал ей о школе, о том, что происходит в классе, о смешных случаях на уроках.
– А Петерсон сегодня на географии так разозлился, – смеясь, говорил он, усаживаясь на стул у её кровати, – что у него усы затряслись! Представляешь?