Луций Сенека – Сенека. Собрание сочинений (страница 25)

Письмо XCIII

О долголетии

Я бы хотел, чтобы в своем письме, в котором ты оплакивал смерть философа Метронакта, находя, что он и мог бы, и должен бы был жить дольше, ты выказал более справедливости. Вообще, ты во всех обстоятельствах и во всех делах справедлив, за исключением только одного, в котором, впрочем, недостает справедливости и у всех людей. Многие отдают справедливость людям, но никто не хочет отдать ее богам. Постоянно мы недовольны судьбой. Зачем, говорим мы, такой-то похищен ею в самом разгаре своей деятельности? Зачем, напротив, такой-то не умирает, но влачит свою старость, ставшую давно уже в тягость и ему самому, и окружающим? Но скажи мне: что, по-твоему, справедливее, чтобы мы подчинялись законам природы или чтобы она подчинялась нам? А если первое, то не все ли равно, когда ты умрешь, раз ты во всяком случае должен умереть? Надо заботиться не о том, чтобы долго жить, но о том, чтобы жить сколько нужно. Ибо долголетие зависит только от судьбы; между тем прожить сколько нужно всегда в нашей власти. Жизнь долга, если она полна. Полна же она в том случае, если наша душа получила все принадлежащие ей блага и достигла полного обладания собой. Какой смысл прожить восемьдесят лет и ничего в них не сделать? Такой человек не жил, а прозябал и немного прожил, но долго. Он прожил восемьдесят лет! Но дело в том, с какого дня считать его смерть. Он прожил восемьдесят лет! Скорее, он существовал восемьдесят лет; разве только ты понимаешь слово «жить» в таком смысле, в каком оно прилагается к растениям. А такой-то погиб во цвете лет! Но зато он выполнил в своей жизни все, что должен был как гражданин, как друг и как сын: он не оставил без внимания ни одной стороны жизни. И потому, хотя он не дожил до зрелого возраста, его жизнь принесла свои плоды.

Будем жить, о Луцилий, так, чтобы наша жизнь, как драгоценная вещь, занимала немного места, но стоила дорого. Будем измерять ее поступками, а не временем. Знаешь, какая разница между человеком, бодро проведшим свою жизнь, презиравшим судьбу, свершившим все наложенные на него жизнью обязанности и достигшим высшего блага, и тем, которому в удел досталось только долголетие: первый живет и после смерти, а второй умер ранее своей кончины. Итак, будем хвалить и считать в числе счастливых того, кто умел хорошо распорядиться своим временем, сколько бы его ни выпало на его долю. Такой человек познал истинный свет; он не был одним из многих. Он жил и действовал. Иногда счастье сияло ему; иногда, как и всегда бывает, блеск яркого светила в его жизни затмевался тучами. Но сколько бы времени он ни жил, он жил; его имя дойдет до его потомков и сохранится в их памяти.

Я не откажусь от долголетия, если оно выпадет мне на долю; но если моя жизнь будет коротка, я не буду считать, что для моего счастья чего-либо недоставало. Ибо я ждал его не от своего последнего дня, который жадная надежда отодвигает в далекое будущее, но на всякий день смотрел как на последний. Зачем ты спрашиваешь, когда я родился? Не думаешь ли ты, что я хочу считать себя молодым? Я уже прожил свое. Как человек небольшого роста все же может быть закончен, так и кратковременная жизнь может быть закончена. Число лет не имеет никакого значения. Общая продолжительность жизни зависит не от меня, но от меня зависит, сколько времени я буду жить как человек. Итак, требуй от меня, чтобы я не влачил жалкого существования в умственных потемках, чтобы я жил, а не прозябал.

Достаточно прожил тот, кто дожил до мудрости. Кто ее достиг, кончина того будет хотя, быть может, не самая поздняя, но самая совершенная. Такой человек может по праву гордиться и возносить благодарения богам, а в их числе себе и природе вменять в заслугу то, что отжил. И действительно, это большая заслуга с его стороны. Он отдал жизнь лучшую, нежели получил. Он был образцом доблестного мужа. Он показал, каким он был; и если бы он прожил еще, то и эти годы были бы подобны прожитым.

Пока мы живем, мы находим наслаждение в познавании природы вещей: мы познаем основные законы мироздания, которыми управляется мир; узнаем, почему происходит перемена времен года, каким образом природа заключает и приводит к концу все сущее. Мы познаем законы самостоятельного движения звезд, познаем, что одна земля неподвижна, а все прочее обращается вокруг нее в непрерывном движении; мы стараемся узнать, как луна опережает солнце, почему она, хотя и движется медленнее, обгоняет более скорое светило, откуда заимствует она свет и как теряет его, отчего делается ночь и затем снова наступает день. Итак, должно стремиться туда, где все это легче познать. «В этой надежде, – говорит мудрец, – я тем охотнее умираю, что для меня открыт путь к моим богам. Я заслужил общение с ними; я даже был уже с ними: я возносил к ним свою душу, и они нисходили ко мне». Но даже если я умру во цвете жизни и если после смерти от человека не остается ничего, то все-таки я умру спокойно и бодро, хотя умру, зная, что, покинув здешний мир, я не обрету себе другого. Пускай я не прожил стольких лет, сколько мог. Но и небольшая книга может быть достойна похвалы и полезна. Ты знаешь историю Танузия, как она объемиста и как ее зовут. Подобна ей бывает продолжительная жизнь иных людей. Неужели же, по-твоему, счастливее тот гладиатор, которого убивают под самый конец боя, чем тот, который пал в середине его? Неужели ты думаешь, что можно быть так нелепо привязанным к жизни, чтобы предпочитать смерть в сполиаруме смерти на арене? Мы умираем один за другим через короткие промежутки времени. Смерть настигает всех нас: победитель следует за убитым. А потому не из-за чего особенно беспокоиться. Не все ли равно, сколько времени уклоняться от смерти, которой в конце концов все-таки не избегнешь?

Письмо XCVI

О неизбежности горя

Ты все негодуешь и жалуешься и не хочешь понять, что все зло заключается именно в том, что ты негодуешь и жалуешься. Если хочешь знать мое мнение, то знай, что нет другого несчастья, кроме того, что мы сами хотим считать несчастьем. Если мы чем тяготимся, то только собою. Болезни – необходимая принадлежность жизни. Семейные бедствия, притеснения кредиторов, имущественные потери, преследования, раны, труды, страх – все это обыкновенно. Даже мало того, все это неизбежно должно быть. Все это в порядке вещей, а не случайность. Хочешь ли знать, как отношусь я в глубине души к таким бедствиям? Во всех обстоятельствах, которые кажутся мне суровыми и тяжелыми, я не покоряюсь судьбе, но стараюсь примириться с ней. Я отдаюсь ей по собственной воле, а не по необходимости. А потому я никогда не печалюсь, что бы ни случилось. На все, о чем мы плачем, чего боимся, я смотрю как на известный налог, взимаемый жизнью. И все эти налоги я плачу добровольно. И ты, о Луцилий, не надейся и не домогайся освобождения от этого налога. Мучит ли тебя каменная болезнь, получил ли ты неприятные известия – все это постоянно бывает. Даже более, если твоей жизни угрожает опасность, то знай, желая долголетия, ты сам пожелал себе ее. Все это так же неизбежно в жизни, как в длинной дороге пыль, грязь и дождь. «Но приятно жить, не испытывая никаких неудобств». Такое изнеженное пожелание недостойно мужа. Напротив, желаю тебе от всей души, от полного к тебе расположения, да не дадут тебе боги и богини быть любимцем счастья. Подумай сам, что бы ты выбрал, если б тебе предоставили право выбора – жизнь на войне или в съестной лавке. А ведь жизнь, Луцилий, та же война. И те, кто готовы на всякие труды и бросаются во всевозможные опасные предприятия, те храбрые мужи и лучшие из бойцов. Те же, кто, видя, как трудятся другие, сами пребывают в вялости и покое, – подобны голубям, которых никто не трогает за их слабость.

Письмо XCVIII

Счастье зависит от нас самих

Никогда не считай счастливым того, кто зависит от счастья. Кто ищет радости во внешних обстоятельствах, тот доверяется непрочному: радость, пришедшая извне, уйдет обратно. То же счастье, которое возникло само по себе, верно и прочно, способно к дальнейшему развитию и достигнет высших пределов. Напротив, те блага, которыми восхищается народ, преходящи, и хотя нельзя отрицать того, что и они могут принести пользу или доставить наслаждение, однако только в том случае, если они зависят от нас, а не мы от них. Все дары судьбы полезны и приятны лишь в том случае, если, имея их в своей власти, мы имеем также в своей власти и самих себя, а не сами находимся во власти вещей. Ошибаются, о Луцилий, те, кто думают, будто судьба посылает нам благо и зло. Она дает нам только источник блага и зла, только зародыш вещей, которые уже в нас развиваются во благо или зло. Ибо душа наша сильнее всякой судьбы. Она сама обращает дарованные ей вещи в ту или другую сторону, и она одна является причиной счастливой или несчастной жизни. Злой все обращает во зло, хотя бы в его распоряжение были даны лучшие блага; напротив, здравый и прямодушный исправляет ошибки судьбы, смягчает несчастья и горести умением их переносить, принимает удачу скромно и с благодарностью и переносит бедствия терпеливо и мужественно. Тот, кто мудр и все делает после зрелого размышления, никогда не попытается сделать что-либо, превышающее его силы. Только на долю того, кто приготовился против всяких случайностей, выпадает неуязвимое, вне угроз судьбы лежащее благо.