— Вся причина, весь источник моих теперешних страданий и в то же время лекарство и единственное мое спасенье, все это — ты один! Твои глаза в мои глаза проникли до глубины души и внутренности все зажгли во мне. Сжалься над той, что гибнет из-за тебя! Да не смущает тебя уважение к отцу, — ты мертвой соблюдешь ему супругу. В твоих чертах его признавши образ, по праву я люблю тебя. Доверься; мы одни, и времени достаточно. Ведь то, чего никто не видел, почти не существует и на деле.
4. Молодого человека привела в смущение нежданная беда, но хотя в первую минуту он пришел в ужас от злодейского предложения, однако решил лучше не доводить до отчаяния неуместным и суровым отказом, а образумить ее осторожным обещанием отсрочки. Итак, он ласково дает ей обещание, но горячо уговаривает ее собраться с духом, поправляться, окрепнуть, пока какая-нибудь отлучка отца не даст им случая удовлетворить свою страсть. А сам поскорее удаляется с опасного свиданья с мачехой. Считая, что такое семейное бедствие заслуживает долгого обсуждения, он направляется к своему старому воспитателю, человеку испытанной серьезности. По долгом размышлении они пришли к выводу, что, по-видимому, всего спасительнее будет для него бежать как можно скорей от грозы, воздвигнутой жестоким роком. Но женщина, не будучи в состоянии терпеливо переносить малейшую отсрочку, выдумав какой-то повод, стала с удивительным искусством уговаривать мужа поехать осматривать какие-то дальние хутора. После этого, опьяненная созревшей надеждой, требует она исполнения обещания. Молодой человек то под тем, то под другим предлогом явно уклоняется от обещанного свидания, она, по переменчивости, свойственной сладострастным людям, смертельную любовь сменила не менее сильной ненавистью. Сейчас же призывает она негодного раба, данного ей еще в приданое, опытного в такого рода делах, и сообщает ему свои планы; они не нашли ничего лучшего, как извести бедного юношу. Итак, подлец этот был послан раздобыть сильно действующего яда и получил приказание, искусно подлив отраву в вино, погубить невинного пасынка.
5. Покуда злодеи совещались, когда удобней всего поднести отраву, случилось, что младший мальчик, родной сын этой негодной женщины, вернувшись домой после утренних занятий и позавтракав уже, захотел пить; нашел он стакан с вином, в который влита была отрава, и, не подозревая, что там яд, залпом его выпивает. Как только выпил он смертельного снадобья, приготовленного для брата, сейчас же бездыханным падает наземь, а дядька, пораженный внезапной смертью мальчика, принимается вопить, сзывая мать и всех домочадцев. Что мальчик умер от яда, узнали очень скоро и принялись делать разные догадки, кто из домашних мог его отравить. Жестокая же эта женщина, редкий образчик коварства мачехи, не тронулась ни лютой смертью сына, ни нечистой совестью, ни несчастьем для дома, ни скорбью супруга, ни печальными похоронами, а семейной бедою решила воспользоваться как удобным случаем для мести. Сейчас же она посылает вестника вдогонку за мужем, чтоб предупредить его о несчастьи в доме, и не поспел он вернуться домой, как она, вооружившись наглостью, стала ложно обвинять пасынка в том, что он отравил ее сына. В утверждении этом была доля правды, так как мальчик перехватил яд, предназначавшийся для молодого человека, но она-то уверяла, что пасынок погубил младшего брата потому, что она не согласилась на гнусное сожительство, к которому он хотел ее принудить. Не довольствуясь такой чудовищной ложью, она добавила, что теперь, после того как она разоблачила его преступление, и ее жизнь находится в опасности. Несчастный муж, удрученный гибелью обоих сыновей, был подавлен тяжестью обрушившихся на него бедствий. Он видел на погребальном одре тело младшего сына и наверно знал, что смертная казнь угрожает его старшему сыну за кровосмешение и убийство. Окончательной ненавистью к своему детищу наполняли его лицемерные вопли возлюбленной супруги.
6. Едва закончилось погребальное шествие и обряды над телом его сына, прямо от последнего костра несчастный старик, только что ланиты свои бороздивший слезами и седые волосы посыпавший пеплом, спешно направляется на городскую площадь. Не зная об обмане негодной жены своей, он плачет, молит, обнимает колена декурионов, всеми силами настаивая на осуждении оставшегося в живых сына, осквернителя отцовского ложа, убийцы собственного брата, злодея, покушавшегося на жизнь своей мачехи. В скорби своей он возбудил такое сострадание и негодование в чиновниках и толпе, что все присутствовавшие стали требовать, чтобы, отбросив судейскую волокиту, без обвинительной речи обвинителя, без обдуманных уловок защиты, тут же на месте всем обществом побили камнями общественную заразу.
Между тем чиновники, сообразив, какая опасность грозит им самим, если по поводу каждого порыва негодования будет нарушаться гражданская дисциплина и происходить мятеж, относительно декурионов решили применить меры увещевания, по отношению же к толпе меры насильственные для того, чтобы судопроизводство происходило по освященному обычаю предков, чтобы приговор был вынесен юридически правильно, после того, как будут выслушаны обе стороны, чтобы ни один человек не мог быть осужден невыслушанным, как в странах, где господствует варварская жестокость или тиранический произвол, и не был бы дан грядущим векам пример столь дикого явления в мирное время.
7. Благоразумное мнение одержало верх, и сейчас же было отдано приказание глашатаю, чтобы он созывал заседателей на суд. Когда они по чину и по обычаю заняли свои места, снова по зову глашатая выступает обвинитель. Только тут ввели обвиняемого, и, по примеру аттических законов и по обычаям Марсова судилища,[317] глашатай объявляет защитникам, чтобы они воздержались от вступлений и не взывали к милосердию. Все это я узнал из переговоров толпы между собою. В каких выражениях горячился обвинитель, что говорил в свое оправдание обвиняемый, я не знаю, так как там не присутствовал, а стоял в стойле, а вам докладывать о том, чего не знаю, не могу; что мне доподлинно известно, то и записываю. После того как кончилось словопрение, было решено, что такое важное дело не может вестись на основании подозрений, а все положения должны быть подкреплены точными доказательствами, посему нужно во что бы то ни стало вызвать главного свидетеля, слугу, который, по-видимому, был единственным осведомленным человеком в этом деле. Висельник этот нисколько не смутился ни тем, что он попал в такое крупное дело, ни почтенным видом суда, ни упреками нечистой совести, а начал плести выдумки, будто чистую правду. По его словам, его позвал к себе молодой человек, возмущенный неприступностью своей мачехи, и, чтобы отомстить за оскорбление, поручил ему убить ее сына, за согласие и молчание обещал богатую награду, а в случае отказа грозил смертью, что тот передал ему собственноручно приготовленную отраву, но потом взял обратно, боясь, как бы он, не исполнив поручения, не сохранил кубок в виде вещественного доказательства, и сам потом дал яд мальчику. Все это негодяй придумал так правдоподобно и произносил таким дрожащим голосом, что после его показания мнение судей почти определилось.
8. Никого не было из декурионов, кто продолжал бы относиться благожелательно к молодому человеку; было очевидно, что в преступлении он уличен и приговор ему один: быть зашитым в мешок.[318] Уже предстояло бросить, по вековечному обычаю, в урну одинаковые решения, которые все судьи написали в одинаковых выражениях;[319] а раз произведен подсчет мнениям, что бы ни случилось с подсудимым, ничто не может изменить приговора, и власть над его жизнью передается в руки палача. Вдруг подымается из среды заседателей некий врач, известный повсюду как человек необыкновенной честности, пользующийся большим влиянием, закрывает рукою отверстие урны, чтобы кто опрометчиво не положил своего мнения, и обращается к присутствующим с такою речью:
— Гордый тем, что столько лет я снискивал ваше одобрение, я не могу допустить, чтобы, осуждая оклеветанного подсудимого, мы совершили явное убийство и чтобы вы, давшие клятву в справедливом суде, будучи введены в обман лживым рабом, оказались клятвопреступниками. Я сам, произнеся суждение наобум, попрал бы свое уважение к богам и погрешил бы против моей совести. Итак, узнайте от меня, как было дело.
9. Не так давно этот мерзавец пришел ко мне, чтобы купить сильно действующего яду, и предлагал мне плату в сто золотых; объяснял он, что яд нужен для больного неизлечимою болезнью, который хочет избавиться от мучительного существования. Болтовня этого негодяя и неловкое объяснение внушили мне подозрения, что замышляется какое-то преступление, и я дать-то отраву дал, но, предвидя в будущем возможность допроса, плату не сейчас принял, а так ему сказал: — Чтобы не произошло такого случая, что в числе тех золотых, которые ты мне предлагаешь, окажутся несколько негодных или фальшивых, положи их в этот мешок и запечатай своим перстнем, а завтра мы их проверим в присутствии какого-нибудь менялы. — Он согласился и запечатал деньги. Как только я увидел, что его вызвали в суд, я послал одного из слуг к себе домой за мешком. Теперь его принесли, и я могу представить его вашему вниманию. Пусть он его осмотрит и признает свою печать. Потому что каким образом он может приписывать отравление брату, когда яд покупал он сам?
